Александр Афанасьев 
Отягощенные злом

Бремя империи – 19

«Александр Афанасьев «Отягощенные злом»»: Эксмо; Москва; 2014
ISBN 978-5-699-69229-3
Аннотация

Год 2014-й стал годом, когда древний Ватикан превратился в радиоактивную пыль… Далеко не все, особенно в Российской империи, горевали о печальной судьбе оплота католичества — ведь многие служители Господа, не исключая первосвященников, столь упорно нарушали его заповеди, что стали похожи на адептов сатаны. Но вместе с негодяями и интриганами лишились жизни и сотни тысяч ни в чем не повинных жителей Вечного города. Атомный взрыв в центре итальянской столицы нарушил хрупкое равновесие, установившееся после недавней Мировой войны, — и в воздухе запахло новой. Кому, как не русскому разведчику, адмиралу князю Воронцову, разбираться в хитросплетениях европейской политики и искать подлинных виновников термоядерного катаклизма?

Александр Афанасьев
ОТЯГОЩЕННЫЕ ЗЛОМ

Мы были молчаливыми свидетелями дьявольских деяний, мы прошли через многие бури, мы освоили науку лицемерия и притворства, жизнь научила нас подозрительности и скрытности, борьба измотала нас и сделала циниками. Разве мы еще на что-нибудь годимся?
Дитрих Бонхеффер

О чем я думал, когда сел и стал писать новую книгу под названием «Бремя Империи»… 
Точно не о том, что она превратится в целый цикл, в целый мир, созданный, к сожалению, лишь на бумаге. О том, что когда-то будет «Бремя Империи-6», — я никак не мог подумать. 
Тем не менее это свершилось, и вы сейчас открываете первую книгу шестой части цикла «Бремя Империи». И перед тем, как вы начнете ее читать, я хочу сказать немного от себя как от автора — по двум вопросам. Второй — о чем будет конкретно эта книга. Первый… первый более интересен. 
Почему в этом мире получилось все именно так, а не иначе? 
Наверное, у многих моих читателей уже возник вопрос: почему Российская Империя двадцать первого века мною изображена именно такой, какой изображена, а не другой? Почему, например, в ней не произошло большевистского переворота, и если не произошло — как решили вопрос с крестьянами и землей (вопрос мне уже задавался)? Почему у власти осталась династия Романовых, она же вроде как прогнила? Почему в стране не установилась конституционная монархия, почему люди не выходят на Манежку с лозунгами «Николашка, уходи», а просто живут? Интересные вопросы, да? 
Начну издалека. 
В одном месте я прочитал о том, как русский (советский, ну да ладно) человек приехал в Германию и обнаружил кирпич с надписью «1600 какой-то там год» в доме, в котором его поселили. Это, кстати, в художественном произведении написано было, ну да ладно. И там еще комод стоял, лет двести назад сделанный и до сих пор служащий людям. Человек этот сильно удивился — в России мы кичимся своей историей, но у нас, например, не найти в обычном доме комода двухсотлетней давности, который продолжал бы служить людям. А в Германии — найти. Наша история разрушена до основания, и не раз, а потом мы сидим и думаем: а откуда взялось поколение «Иванов, не помнящих родства»? Откуда такой разлом, такая проблема «отцов и детей»? И отцам, отвечая на этот вопрос, не мешало бы и себе задать вопрос: а вы сами уважали своих отцов и то, как они жили? 
Почему-то у нас в головах до сих пор засела идиотски-сатанинская аксиома, что все перемены должны происходить через слом и полное отрицание старого. Раньше вставали с правой ноги, а теперь вот обязательно с левой, и не дай бог кто с правой! Дом не устраивает — не будем его достраивать, а снесем и построим новый. И сейчас, здесь и сейчас — душновато стало в России, застой, хочется передела и кровавых игрищ. Видимо, тем людям, которым хочется увидеть «социально справедливую» Россию двадцать первого века, хочется этого слома. Ну вот никак не могут они понять, что за сломом, разрушением — НИКОГДА НЕ ПОСЛЕДУЕТ НИЧЕГО ХОРОШЕГО. Во все, что мы ломаем, бьем, громим, выбрасываем на свалку истории или просто мусорную свалку, — во все это вложен труд и ум людей, все это что-то стоит, и новый модный комод хуже двухсотлетнего уже потому, что он не бесплатный, и мы тратим деньги на комод, когда У НАС УЖЕ ЕСТЬ КОМОД. Сумбурно немного, да? Согласен, сумбурно. Но именно это объясняет тот факт, что Североамериканские Соединенные Штаты сейчас являются гегемоном мира, а не мы. Они сумели, добились того, что больше ста пятидесяти лет война не посещала их территорию. Им не пришлось отстраивать заново то, что у них разнесли и разрушили. Им не пришлось восстанавливать общество против жесточайшей социальной войны. И даже если посмотреть на Германию — как они живут и как живем мы. Все дело в том, что они не выбрасывают комод, когда он у них уже есть. А мы — так и норовим выбросить. 
Россия — 21 в романе «Бремя Империи» показана как страна, которая все-таки не выбросила на свалку истории то, что имела. Да, была кровь. Да, была несправедливость. Пострадали все. И дворяне, которых царь в обязательном порядке призвал на военную службу, чтобы укрепить армию, на которую он мог опереться против зараженной большевизмом страны (а момент, когда Россия висела над пропастью, был и тут, даст бог здоровья — опишу). И крестьяне, часть из которых получила землю, — но до этого они прошли и через карательные экспедиции, и через гражданскую войну на селе, когда правительство раздавало барам пулеметы, а кулаки покупали их за свои деньги. Но все-таки для крестьян потом тоже много чего сделали. И рабочие — Иваново-Вознесенск во время мятежа 1916 года расстреляли из осадной артиллерии, из Москвы трупы убитых в уличных боях вывозили товарными составами, в Сибири и вовсе нравы были свободные: по забастовщикам — огонь! (Кстати, почитайте о забастовках в САСШ и Англии — и там их войсками расстреливали.) Но главное то, что не произошло чудовищного срыва, когда одна часть общества принципиально отказалась от поиска общественного компромисса и пошла войной на другую. С болью, с кровью — но мятежные времена пережили и компромисс нашли. Причем какими-то своими интересами вынуждены были поступиться все. 
Еще одно: тот, кто не кормит свою элиту, кормит чужую. 
Русскую элиту, элиту начала двадцатого века, можно было назвать какой угодно. Но не такой. Она имела понятие о чести и совести. Это была русская элита, не чужая, и не от сохи, как Горбачев, — которая просрала страну за считаные годы. Они отстраивали страну, в это время Россия занимала первое место в мире по темпам экономического роста, второе — по численности населения, безусловно, первое — по территории. В России уже шла, причем шла очень быстро, индустриализация. И все это в нашем мире мы променяли на голод, кровь, мрак и банку скорпионов, кусающих друг друга и всех, кто попадется под руку. 
На какую элиту мы променяли свою, собственную? Свердлов Янкель Мираимович, имевший брата — американского банкира, другого — французского офицера и державший наготове в сейфе деньги и награбленные ценности. Ягода Генрих Григорьевич, державший в доме коллекцию порнофильмов, — когда смотришь на его фотографию, само по себе возникает острое чувство ненависти. Дзержинский — профессиональный каторжник, наркоман (наркомания в ОГПУ была повальной). Ленин — из мелкого дворянства, родившийся у матери, у которой было четыре ребенка от четырех разных отцов. Ежов — алкоголик, педераст, буквально заливший кровью страну. Неужели это — элита, которой достойна Россия? 
Что потом? Потом, увы, мелкое ворье с местечковым мы шленьем. Горбачев получил взятку от президента Южной Кореи Ро Де У — двести тысяч долларов в чеках на предъявителя за признание СССР Южной Кореи. Интересно, было что-то более мелкое и позорное в истории России? Позорное, к сожалению, было, а вот чтобы и позорное, и в то же время мелкое? 
Я прошу вас представить себе одну вещь: например, представьте себе американского политика или британского лорда, который будет иметь дело с русскими, торгуя интересами страны… даже не за сто тысяч, за два миллиона. Допустим, мы откроем офшор в Баренцевом море… 
Нет, такое невозможно себе представить. Потому что там — элита. Потомственная. Уже давно наигравшаяся с деньгами и сейчас ведущая игру с властью. С властью не внутри страны, а вовне, на международной арене. У нас, увы, у власти те, кто недоел, кому чего-то недодали в детстве. Доедают сейчас, объедая страну. 
Второй вопрос. О чем эта книга? 
Эта книга довольно необычна, она отличается от всех предыдущих. Эта книга не о событиях в Бейруте, в Персии, в Польше, в США или в Средиземноморье — как предыдущие книги цикла. В этой книге адмирал Воронцов вовсе не главный герой, он всего лишь один из героев. И здесь речь пойдет об очень важных вещах. Не столько об Афганистане, сколько о власти в стране. О схватке за власть. О нарождении новой элиты и попытке перехватить штурвал. 
Эта книга — несмотря на жанр альтернативной истории — злободневна, я пытался создать ее именно такой. Уже двенадцать лет мир находится в состоянии войны. Глобальной войны с терроризмом. Под эту войну и в связи с этой войной созданы уникальные технологии контроля, уничтожения, прослушивания. Под лозунгом обеспечения безопасности — в самых демократических странах попраны права и свободы человека. Нашу переписку читают без ордера, за нами следят без ордера, людей хватают и сажают в тайные тюрьмы без надлежащей юридической процедуры, наконец, любого могут просто убить, от Осамы бен Ладена и до Анвара аль-Авлаки, американского, кстати, гражданина. Мало кто знает о «черных четвергах» в Белом доме, когда рассматривают и утверждают цели для БПЛА, о том, что существуют математические модели и все чаще БПЛА наносят удары не по конкретным целям, а по «моделям подозрительного поведения». 
Я хочу, чтобы люди, прочитавшие эту, книгу задумались — а что, если все это выйдет из-под контроля? Гражданские механизмы сдерживания военных как раз и существуют, чтобы держать все это под контролем. Но сейчас — механизмов сдерживания не существует. 
Эта книга как раз поднимает эти вопросы. Надеюсь, вам понравится… 

Ночь на 20 августа 2014 года
Священная Римская Империя

Не было и речи о том, чтобы оставить все как есть. Просто — не было речи.
Из Швейцарии, где мне ярким светом светило пожизненное заключение, я выбрался в Священную Римскую Империю. Взял автобусный билет на Базель, из Базеля позвонил по нужному телефону. Резидентура направила мне экспресс-почтой документы, с которыми я миновал границу, находящуюся всего в нескольких сотнях метров от границ города Базель. Всего пара часов ожидания — и я был уже на земле потомков варваров, разоривших Рим. Теперь, получается, дважды разоривших.
В Мюльхайме, городке, известном тем, что это единственный город с числом населения меньше двадцати тысяч, в котором есть пятизвездочный отель, я сделал две вещи: нанял машину и купил свежий выпуск «Зюд Дойче Цайтунг». В прессе (наверное, всего мира) — на первых полосах тема одна — ядерный взрыв в Риме. Приблизительная мощность около пятидесяти килотонн в тротиле, эпицентр — в самом центре Рима. Эксперты указали на чрезвычайно высокий уровень радиации и огромный выброс долгоживущих радиоактивных элементов. Как бывший Наместник в Персии я хорошо знал, что это означает, — приходилось, знаете ли, столкнуться. Первое — взорван не армейский заряд последнего поколения, а самодельная бомба, возможно, что и с кобальтовой рубашкой. Второе — Риму конец. История древнейшего, возможно, самого древнего города на Земле завершилась. Какой-то новый Нерон спалил его дотла, и теперь уже навсегда. Больше там никто жить не будет. Все, точка. Зона отчуждения.
Германские парашютисты высаживались в городе, чтобы оцепить зону заражения, не допустить просачивания пострадавшего населения, а также артефактов из зоны поражения в благополучные районы. Зная немцев, можно было не сомневаться в методах, какие они для этого изберут.
Раскол Италии был практически неизбежен. Вопрос лишь в том, на две или на три части. Промышленно развитый Север, скорее всего, под названием Падания примет столицей Милан и станет вассалом Священной Римской Империи Германской Нации. Или даже войдет в нее, как вошла Франция. Южная Италия, скорее всего, примет столицей не слишком близко расположенный к зоне заражения Неаполь, из которого, может быть, придется людей эвакуировать — в намного меньший по размерам Таранто, главную базу ВМФ Италии. Вопрос будет в том, с кем останется Сицилия: предпочтет остаться в унии с Южной Италией или отделится? Опыт отдельного существования у Сицилии был очень большой, плюс обида на Муссолини, его рейды не были забыты — там вообще ничего не забывают. И если отделится, то с кем будет Сицилия? Можем попробовать даже мы — и с Сицилией, и с Южной Италией. Опыт противорадиационных мероприятий, лечения заболевших лучевой болезнью после Персии у нас большой, на юге Италии явно будут искать противовес Германии — и мы подходим как нельзя лучше. Монархическая страна — на юге Италии всегда тяготели к монархии, к тому же у итальянцев осталась добрая память о русских моряках, сто лет назад первыми пришедших к ним на помощь после землетрясения. Да и Австро-Венгрия, давний враг Италии, — и наш враг тоже. Для нас же — еще один курорт, наподобие Крыма, пара десятков миллионов подданных, довольно приличный флот с четырьмя, пусть не самыми большими, авианосцами и несколькими очень приличными десантными кораблями плюс возможность серьезно поговорить о колониях. Да, еще вопрос в том, что будет с колониями. Сомали переходит к Священной Римской Империи, больше некуда, да и не возьмет никто. Думаю, германцы быстро наведут там должный порядок. А вот из-за Триполитании возможна жестокая война Священной Римской Империи с Францией. Мирного договора у них до сих пор нет, итальянские силы в Триполитании склонятся скорее к французам, а Франция достаточно сильна, чтобы не упустить шанса…
И эта история не завершилась для нас. Точка и здесь не поставлена.
Мрачные мысли о геополитике и о будущем европейского континента занимали меня все время, пока я добирался до Штутгарта. Там проходил скоростной автобан, на котором не существовало ограничений скорости, по нему я намеревался добраться до Берлина. Оттуда — или в Санкт-Петербург, или… надо подумать куда.
Отец… 
Я ведь так и не узнал, что он делал в Риме перед тем, как произошло покушение на Папу, с кем он встречался и зачем. Наверное, и не узнаю никогда — Рима больше не существует. Существуют руины — и не те, на которые можно водить туристов, а радиоактивные. Как минимум на несколько десятков лет там будет зона отчуждения, если мы, люди, не придумаем, как загнать обратно в подземелье дракона, которого до этого по собственному зломыслию выпустили.
Мысль о том, что смерть барона Карло Полетти и взрыв в Риме связаны между собой, не давала мне покоя — и не будет давать весь отпущенный мне провидением остаток жизни. Слишком серьезное совпадение, чтобы на него не обращать внимания, а насколько я знал барона Карло, он вполне способен был и на такое. Этот человек мстил всему миру за свою страшную судьбу и добился в мести немалых успехов. И хоть его убил не я — от этого не легче…
До Берлина я добрался под ночь, загнав нанятый «Даймлер» на предельных скоростях. Город был оцеплен, проверяли документы — реакция вполне понятная, никому не хочется быть следующим. На улицах — усиленные патрули, вывели даже добровольных помощников из Югендвера. То, что меня не задержали по пути в посольство на Унтер ден Линден, — не более чем везение. Перевязанного человека, выглядящего как герой Шипки, просто должны были задержать, хотя бы по закону подлости…
В посольстве я полностью переменил одежду, попросил сжечь все, что на мне было. Черт знает, что на ней может быть — от радиоактивной пыли до последнего поколения жучка, которым меня «наградили» германские спецслужбы, желая посмотреть, куда я направлюсь. Посольский доктор осмотрел меня, наложил новую повязку и сказал, что лучше бы мне лечь в больницу для возможно более полного обследования. Вместо этого я переоделся в хлопчатобумажный спортивный костюм, которые тут были расходным материалом, и спустился в «пузырь» — защищенный от прослушивания центр связи в подвале посольства.
Конечно же, в Санкт Петербурге, как и в Лондоне, как и в Берлине, как и в Вене, как и в Токио, как и в столицах всех держав мира, работал оперативный штаб. Не мог не работать. Ядерный взрыв в центре крупного города есть угроза самой наивысшей степени, какая только может быть, и пока не разберутся, что произошло, никто не может быть спокоен.
С облегчением среди собравшихся я увидел Юлию. Надеюсь, и она увидела меня с облегчением…
Председательствовал Путилов.
— Рады вас видеть, господин вице-адмирал, — поздоровался он, — вас сочли погибшим.
— Значит, долго буду жить, господин действительный тайный советник, — сказал я.
— Мы прочли ваш доклад, сударь. Возникли вопросы.
Даже несмотря на то, что линия защищенная, я не такой дурак, чтобы говорить по ней. Доклад я надиктовал на цифровой диктофон, затем полученный файл перегнали на шифровку, зашифровали, после чего специальной программой разрезали на несколько частей и отправили каждую из них по отдельности. Алгоритм сшивания отправили отдельно, совершенно другим путем. Даже если немцам удастся перехватить все части файла — чтобы понять, как именно надо его сшивать, придется потратить время. А его-то как раз нет. Ни у них, ни у нас.
— Готов ответить, коли будет такая возможность.
— Прежде всего относительно ваших обвинений. Вы уверены в них?
— На девяносто девять процентов.
— Девяносто девять?
— На сто нельзя быть уверенным ни в чем.
— Принятыми мерами, — заговорил старший офицер ВВС со знаком спутника на погонах, — удалось установить присутствие в Средиземном море одного из двух сохранившихся ударных авианосцев ВМФ Великобритании, а также королевской яхты «Британия» с Его Величеством Королем Англии на борту. Вы продолжаете настаивать на своих выводах?
— Я указал, — сказал я, — на тех, кто создал почву и все это время вел серьезную закулисную игру, многие детали которой мне неизвестны. Что произошло в точности — я не знаю, о чем и написал в отчете.
— Германское правительство, — помедлив, сказал Путилов, — обвинило во всем нас. Они публично заявили, что мы скрыли от всего мира правду о том, что происходило в Персии, о ядерных экспериментах и о результатах, которых добились персидские ученые, и о том, что ядерное оружие вышло из-под нашего контроля. Они предъявили доказательства того, что взрыв в Риме по своим характеристикам во многом схож со взрывом в Бендер-Аббасе. Они требуют создания международной комиссии под эгидой МАГАТЭ и раскрытия всей полноты информации по персидской ядерной программе.
— Они требуют?! — психанул я. — Плевать, что именно они требуют! Эти ублюдки облажались дальше некуда! Это они вели там какую-то игру! Это они играли с Ватиканом, пытаясь поставить туда своего Папу. Это они достоверно знали о том, что происходит в Африке, но вместо того, чтобы пресечь это, что-то скрывали и тянули до последнего. Господи, я просто поверить не могу! Они разлили там не одну канистру бензина — а теперь обвиняют нас в том, что произошел пожар?!
— Вообще-то, сударь, — рассудительно сказал сидящий рядом с Путиловым невысокий, похожий на финна или немца человек в мундире САК, — лучшей защитой всегда было нападение. Обвини противника в том, в чем виноват сам.
— У нас немцы уже «противник»? — успокаиваясь, сказал я. — Как бы то ни было, я прошу санкцию на активную операцию в зоне Средиземного моря. Существует единственный известный мне человек, который имеет немало информации о произошедшем. Его я упомянул отдельно в своем отчете. Считаю необходимым срочно провести операцию по его изъятию. Если нам удастся взять под контроль этого человека — мы выиграем дважды. Вполне вероятно, узнаем о том, что произошло, и более чем вероятно — заставим заткнуться Берлин. Этот человек знает многое о грязных делишках РСХА.
— Этим уже занимаются.
— Прошу позволения лично принять участие в операции.
Путилов покачал головой:
— Вы же сами понимаете — вы не в том состоянии, чтобы принимать участие в подобной операции.
— Я не собираюсь высаживаться на берег. Но если я приму участие в его допросе — он расколется быстрее. Я знаю кое-какие имена, даты, факты, которые не знает никто. Он быстрее расколется.
Путилов быстро сдался.
— Хорошо. Возможно, это и в самом деле не будет лишним. В рапорте изложена вся известная вам информация?
— Да.
— Хорошо. Очень хорошо. Приведите себя в порядок, сударь. Игра не закончилась…

14 августа 2014 года
Северная Италия
Виа Мадонна деи Прати

— Башня, Башня, я Вертикаль три, Вертикаль три, мы на подходе. Прошу обстановку по секторам два, три и четыре…
Позывной Башня принадлежал самолету ДРЛОУ, дальней радиолокации и управления, барражирующему над Альпами, примерно в том месте, где сходится граница Швейцарской Конфедерации и Итальянской Республики. Позывной Вертикаль три — группе из двух спасательных вертолетов «Юнкерс» в специальной комплектации. Эти вертолеты взлетели меньше часа назад с площадки южнее Мюнхена, они принадлежали к пятьсот одиннадцатой учебной эскадрилье Люфтваффе. В районе Гармиша располагался один из центров подготовки горнострелковых подразделений Рейхсвера.
Люди из Гармиша были в резерве, их не планировали привлекать к операции. Но операция «Пламя», направленная на то, чтобы ликвидировать угрозу ядерного террора и одновременно взять под контроль Итальянскую Республику вместе с ее достаточно привлекательными колониями и триполитанскими запасами нефти, пошла несколько не по сценарию. Германские силы были атакованы, штаб уничтожен, руководителя операции попытались убить. Попытка сыграть на противоречиях между римской диктатурой и Ватиканом обернулась провалом — при непонятном посредничестве две стороны примирились и сообща выступили против Германии. Чудом оставшийся в живых руководитель операции, доктор Манфред Ирлмайер, с опозданием связался с Берлином и сообщил об экстренной ситуации. Генерал-полковник полиции Кригмайер, начальник РСХА, приказал немедленно действовать, опираясь на те силы, которые доступны в данный момент. Но прежде чем был разработан удовлетворительный план действий, грянул взрыв в Риме и все пошло к чертям собачьим…
Первым делом надо было вытащить оказавшегося вне контроля Ирлмайера, который многое знал и мог попросту погибнуть…
В каждом из двух вертолетов было по восемь бойцов — для штурма. В основном — инструкторы, золотой запас любой армии, люди с пятнадцати-двадцатилетним опытом ведения боевых действий, регулярно тренирующиеся сами, занимающиеся с личным составом, своими глазами видевшие ошибки в десятках самых разных тактических ситуаций. Если их бросают в бой — значит, дела обстоят совсем скверно…
Долина показалась под брюхом неожиданно, они на скорости проскочили альпийский хребет, и вертолеты заскользили вниз, стараясь не стать мишенью для ракетчиков и зенитных установок, которые тут вполне могли быть. Здесь, на склонах Альп, снег сошел, территория вечных снегов была намного выше…
— Вертикаль, я Башня. Прошли точку два, снижайтесь.
— Вас понял, ухожу с канала. Конец связи…
Два вертолета резко снизились, буквально стелясь над землей, пошли направлением на юго-юго-восток. Внизу — тусклые огни костров, едва светящиеся змеи дорог с застрявшими на них машинами, темнота. Беженцы. Пулеметчики за пулеметами, штурман не отрываясь смотрит на экран радара. Все не понарошку, всерьез.

В берлинском оперативном центре, расположенном в бывшем бункере штаба ПВО «Берлин» (сам штаб переехал в куда более защищенное место), на основном экране была загружена карта Северной и Центральной Италии. Карта была интерактивной, она создавалась из миллионов снимков, передаваемых на землю в оцифрованном виде. Расположение цели, возможные угрозы, дружественные и враждебные силы — все налагалось прямо на картинку. На боковых экранах намного меньших размеров транслировалось изображение с нашлемных камер бойцов и с систем ориентирования вертолетов, превращая происходящее в некий аналог интерактивной компьютерной игры.
Картинка задергалась…
— Вышли к цели. Начинают десантирование, — сказал один из офицеров.
Как и положено по правилам, один вертолет сел, другой — остался в воздухе, нарезая широкие медленные круги над местом посадки, чтобы при необходимости поддержать собрата огнем пулеметов и ракет.
— Десант на земле!

Пулеметчик прикрытия остался у вертолета, нацелив ствол ручного пулемета на едва теплящиеся огни костров вдали — селение. Бойцы спасательной группы рванулись вперед, ориентируясь на засеченный маяк. В качестве маяка использовался пойманный некоторое время назад сигнал от сотового телефона.
Ферма. Скотный двор. Тени животных, тепло. Непонятно, где хозяева…
— Стрелять только в ответ, — приказал старший из парашютистов, — начинаем поиск…

Доктор Манфред Ирлмайер лежал в рощице у дороги, трясясь от холода, страха и ненависти. Именно такое, совершенно неизвестное ему ранее сочетание чувств поработило его. Не помня страха много лет, сейчас он испытывал именно его и оттого был готов убить…
Секеш был рядом — и Ирлмайер больше всего почему-то ненавидел его. Возможно, за спокойствие, возможно, за храбрость. Возможно, за то, что он стал свидетелем его, Ирлмайера, унижения. Его, генерал-лейтенанта полиции, провели как мальчишку.
Но еще страшнее он ненавидел Коперника и всех римских кардиналов.
Ублюдки, прелюбодеи, мужеложники, воры, подонки всех мастей! Они не просто провели его — они бросили вызов всей Германии. Твари, присвоившие себе право ДАВАТЬ ИСКУПЛЕНИЕ. Не прощать, не давать прощение — а именно давать искупление. Торговцы пустотой, приватизировавшие право высшего суда — суда совести.
Ничего. Только бы выбраться отсюда…
— Идут! — негромко сказал Секеш.
Ирлмайер вслушался — и услышал едва слышный рокот, более похожий на шум далекого водопада.
— Лежите…
Ирлмайер понимал, что без Секеша он бы не добрался сюда и вообще погиб бы в том доме в Болонье. Но это не мешало ненавидеть…
Секеш внимательно всматривался в темноту…
С севера. Скорее всего, наши…
Гул нарастал уже по экспоненте, вертолеты были совсем рядом. Не гул, а назойливый, почти монотонный шум, что указывало на применение специальных технологий подавления шумов.
Источники шума разделились.
— Идем?
— Нет, подождем…
Секеш выжидал чего-то еще минут десять, потом поднялся, держа руки над головой.
— Держите руки выше, экселленц. У этих людей легкая гашетка…

15 августа 2014 года
Средиземное море

Летающая лодка фирмы «Дорнье», устаревшее, но все еще надежное средство передвижения, взлетела с озера Липензее, расположенного к северу от Берлина, примерно в два часа ночи по берлинскому времени. Лодка была переполнена пассажирами, буквально ногу было некуда поставить. Но те, кто летел на ней, знавали и худшие виды пыток…
Одна из них — докладывать высшему начальству о провале. Да еще в присутствии своего непосредственного начальника. В японской культуре есть такое понятие, как сеппуку — «разрешать живот», — в европейском переводе это харакири. Делая сеппуку после провала, японец избавляет себя от позора и уходит на тот свет с гордо поднятой головой. В европейской культуре такая форма самонаказания, как ритуальное самоубийство, практически отсутствует, только офицеры раньше стрелялись, если не могли выполнить приказ. Ирлмайер считал это глупостью: нужно жить, для того чтобы иметь возможность отомстить, нанести ответный удар. Но иногда — как в этот день, к примеру, — Ирлмайер понимал, почему люди все-таки стрелялись. Ему еще никогда в жизни не было так стыдно.
Впрочем, он поборол в себе чувства, недостойные офицера РСХА, тем более такого высокого ранга. Правила изменились, и времена изменились — от бесчестья больше никто не стреляется, не дождетесь. От бесчестья стреляют. Убивают.
Когда Его Величество Кайзер спросил, как, по его мнению, нужно выправить ситуацию, что еще можно исправить, доктор Ирлмайер без промедления ответил: нужно захватить генерала Анте Младеновича. Прежде чем это сделают русские, англичане или кто-то еще, черт возьми. Только он может знать об истинных шагах Католической Церкви, о том, что, ко всем чертям, произошло в Риме, откуда там взялся заряд. Генерал Анте Младенович и его наемники, которых он вербовал, обучал и отправлял во все стороны света, были новыми крестоносцами, ударными отрядами церкви, новыми католическими псами-рыцарями. Генерал был в курсе дел по Сомали, по Конго — по всему, в общем. И если Салези ди Марентини игрался с обогащением урана — он тоже должен был это знать. Не мог не знать…
Вместе с Ирлмайером летело выделенное директором РСХА (со снисходительной усмешкой на губах) отделение девятой группы погранвойск. Это малочисленное, но превосходно обученное подразделение было создано в системе пограничной стражи как экспериментальное еще в семидесятом. Задача — борьба с внутренним терроризмом. После того как Кайзер запретил использование частей Рейсхвера внутри страны, пограничная охрана оказалась едва ли не единственным хорошо вооруженным и экипированным по рейхсверовским стандартам подразделением, имеющим право действовать на территории самого Рейха. Пограничная охрана считалась элитой, туда брали с огромным отбором — и хотя это подразделение имело недостаточную квалификацию в общеармейском бою, в боях в городским условиях равных им не было.
Довольно неторопливая лодка плюхнулась на воду Адриатики примерно в пять утра по Берлину. С ТДК «Бавария» спустили большую надувную лодку и перевезли двумя рейсами прибывших на корабль. На корабле было шумно, промозгло и сыро. Матросы не спали больше суток и были изрядно вымотаны, корабельные каюты были полупустыми — все десантники остались на берегу. Одетые в противорадиационные костюмы моряки поливали из шлангов вертолеты, проводя первичную обработку от радиации. На постах никто не стоял, в том числе и те, кто должен был, — палуба была пуста.
Таща за собой баулы, они прошли по скользкой, залитой водой с каким-то порошком палубе в надстройку, где пути прибывших разошлись. Пограничники отправились в опустевшие каюты морских десантников отдохнуть — Ирлмайер направился в штаб, который на кораблях первого ранга был отделен от капитанского мостика.
— Офицер на палубе! — заорал охранявший штаб гренадер, стоило ему только появиться в просторной, с экранами и пультами операторов БПЛА комнате.
— Вольно, вольно…
Ирлмайер с горечью подумал, что сюда новости еще не дошли — здесь он всесильный шеф четвертого управления. Оставаться в этом качестве ему еще недолго: наверняка Кригмайер подыскивает место. Учитывая его звание — генерал-лейтенант сил полиции Рейха, — место будет высоким, даже почетным, но при этом мало чего значащим. Его могут отправить в Латинскую Америку или в Бурскую Конфедерацию… налаживать связи с тамошними спецслужбами. Или могут отправить в Интерпол с мыслью выдвинуть его на должность генерального директора, когда будут выборы. Могут поставить на кадры… нет, на кадры не поставят. Кригмайер не дурак, он никогда не сделает такой ошибки, как отдать врагу кадры.
Как же так… как же так… 
В углу тикали старинные, с гирями часы. На них зловеще потрескивал дозиметр…
Пожилой, бородатый, чем-то похожий на Деница офицер оторвался от оперативной карты, выведенной на огромном прозрачном экране, перекрывавшем центр комнаты с пола до потолка, подошел, отдал честь, но руки не протянул.
— Капитан цур зее, барон Людвиг фон унд цу Зинненберг к вашим услугам.
— Генерал-лейтенант сил полиции Манфред Ирлмайер. Срочное задание, Личный приказ. — С этими словами Ирлмайер протянул запечатанный пакет.
— Майн Готт. У нас нет людей. Совершенно нет. Только вертолеты.
— Люди у меня есть, капитан, — сказал Ирлмайер, принужденно улыбнувшись, — люди у меня есть…
— Хайне! — крикнул капитан, перекрывая своим густым басом рабочий гул штаба. — Нам нужен еще один беспилотник…

14 августа 2014 года
Средиземное море
Ударный авианосец «Николай Первый»

Крюк зацепился за трос аэрофинишера, погасив скорость до нуля. Нас качнуло вперед…
Матросы палубной команды в разноцветных жилетах (каждый цвет соответствует выполняемым на палубе функциям) бросились к самолету. Нужно было поставить стопоры на вооружение, визуально проверить состояние самолета после перелета, в частности отсутствие утечек из подвесных баков, убрать самолет с полосы: зацепить за крюк тягача и препроводить к лифту. Дел было по горло…
Пошла вниз, опускаясь на палубу, узкая лестница.
— Благодарю, господа… — Я по очереди ткнул кулаком о кулак летчика и специалиста по вооружениям. Пожать руку в перчатке было затруднительно…
Это был уникальный в своем роде самолет. Обычно учебные самолеты бывают двухместными, этот же был четырехместным. Сделанный на основе истребителя-бомбардировщика «С34», он был единственным в палубной эскадрилье учебным самолетом такого класса и использовался в основном не для учебы, а для перевозки начальствующего состава с приличествующей этому делу скоростью. Сиречь меня, я в данном случае — начальствующий состав. Хоть, по правде говоря, и облажавшийся по всем статьям.
Первый, кого я встретил на палубе, — не летный командир, не врач, а дозиметрист. Недобрая примета нового времени…
— Чисто, господин адмирал, — объявил он, поводя вокруг меня потрескивающим аппаратом, и принялся за самолет.
Несколько человек стояли вдалеке на палубе. Я заметил, что дежурная четверка усиления, стоящая на палубе в полной боевой: два самолета с ракетами «воздух — воздух» и два — с ПКР — были накрыты тончайшей одноразовой пленкой — укрытием, чтобы не собрать на себе радиоактивные осадки и не потребовать полной дезактивации.
— Господа!
Я подошел к ним. Старший офицер безопасности корабля, старший летный офицер, второй капитан. Негусто.
— С нами бог, господа.
— С нами бог, за нами Россия…
С этими словами мы направились к остову, светившемуся в темноте красными и белыми огнями…
— Островский здесь?
— Так точно, на корабле-с…
Думаю, командир группы безопасности авианосца не слишком-то рад тому, что командование обратило внимание на совсем еще молодого и уже проявившего себя Островского. Но мне на это плевать — надо выдвигать молодых. Если от моего авторитета к концу этого безумного похода что-либо останется — напишу вхождение на золотое оружие. Если эти остолопы не догадаются…
— Что с радиационной обстановкой?
— В пределах нормы. Ветер на норд-вест, господин вице-адмирал.
Это значит, что радиоактивное облако от взрыва сносит в сторону Священной Римской Империи. Бог шельму метит! Хотя негоже радоваться чужой беде, определенно негоже…
У входа в остров радиометрическая группа устроила «предбанник» — развернутый кокон из плотного полиэтилена с распылителем. Входишь — и тебя окутывает мельчайшая взвесь капелек специального вещества, которое как бы связывает радиоактивную пыль. Оно засыхает мгновенно — а после выхода тебя чистят специальным пылесосом со щеткой. После трагедии семнадцатой оперативной эскадры — а там больше трехсот человек подхватили лучевку — дуют на воду, и правильно делают…
Пережив и это надругательство — пошли дальше, направляясь в корму, в сторону офицерской кают-компании и адмиральского салона. Очевидно, там развернут штаб.
Вице-адмирал Бобров, высокий, осанистый, огромной бородой похожий на флотоводцев прошлого, пошел навстречу, чисто по-русски раскинув руки для объятий. Если он и не рад появлению на борту офицера в том же звании, что и у него, то вида не показывает…
— Рад вас видеть… Рад вас видеть, князь.
— Взаимно… Что с нашим пленником?
— Осмотрели врачи. Звери, сущие звери, да-с…
Еще бы. Ватикан вполне заслужил то, что с ним произошло. Люди, которые отринули заветы Господа нашего Иисуса Христа, превратив храм в вертеп, курию в мафию, иезуитский орден в разведслужбу, монахов — в наемных убийц, определенно заслужили постичь всю ярость гнева Господнего. А каким он бывает — можно видеть на примере Содома и Гоморры или Всемирного потопа. Вот только люди, которым просто не повезло жить в Риме, — они-то ни в чем не виноваты…
Как-то сразу вспомнилось. Баронесса Антонелла Полетти, Франческа, Милана. Их-то за что? Они-то что сделали? Почему-то в таких ситуациях мне больше всего жаль женщин. Они ни при чем, они вне игры, не в счет, как говорится. Это все наши, мужские игры. И если кто-то из нас проигрывает — он заслуживает свою участь, просто фактом своего участия в игре. А вот они…
О том, что могло произойти, если Крис вернулась в Рим — а у нее вполне могло хватить ума это сделать, — мне не хотелось и думать…
— Желаете увидеть его?
— Не сейчас. Я хочу прояснить ситуацию — я не претендую ни на какое командование. Но у меня есть задача, которую я должен решить с помощью амфибийных сил и, возможно, с поддержкой ваших самолетов. Только и всего.
— Помилуй бог, я ничего такого и не думал по отношению к вам.
— Неважно, сударь, главное — с самого начала правильно расставить приоритеты. Я хочу знать оперативную обстановку…

— …По состоянию на Ч+120 оперативная обстановка в регионе остается кризисной… — докладывал старший офицер военно-морской разведки, начальник разведпункта ВМФ на авианосце, подкрепляя свои слова мечущимся красным зайчиком лазерной указки на виртуальном экране последнего поколения во всю стену. — Священная Римская Империя заявила об оправданном вмешательстве в дела суверенной Итальянской Республики, связанном с ядерной террористической атакой и крушением итальянской государственности, а также в связи с угрозой заражения значительных территорий самой Империи. Продолжается переброска соединений африканских стрелков, парашютистов, частей специального назначения из Африки, морских пехотинцев из района Кенигсберга и Померании. По нашим данным, на территории Итальянской Республики на сегодняшний день находится до девяноста тысяч личного состава Священной Римской Империи, до восьмисот единиц транспорта и боевой техники, до пятисот летательных аппаратов. В настоящее время переброска личного состава практически завершена, начата переброска боевой техники, в том числе специальной…
На оперативном совещании у Кайзера принято решение передать всю координацию действий от Рейхсвера флоту. Оперативным штабом Флота открытого моря, размещенным на ТДК «Бавария», проводятся в действие оперативные планы «Кольцо-1» и «Кольцо-2». Оперативный план «Кольцо-2» предусматривает блокирование Итальянского полуострова с целью недопущения вывоза зараженных предметов, пораженного лучевой болезнью населения, а также недопущения проникновения на полуостров новых террористических групп. План исполняется силами Флота открытого моря в составе: корабли первого ранга: ударные авианосцы «Барбаросса» и «Кайзер Вильгельм», ТДК «Бавария», «Шлезвиг-Гольштейн», «Кенигсберг», «Берлин», линкор «Бисмарк», более пятидесяти судов обеспечения второго и третьего рангов. Силами второй и третьей эскадр подводных лодок, базирующихся в Бресте, создана запретная зона на входе в Гибралтар, хотя официально об этом ничего не объявлено. Силами Флота открытого моря блокирована база в Таранто, там сейчас находятся авианосцы «Принц Евгений Савойский» и «Цезарь Борджиа». Враждебных действий ни одна, ни другая сторона не предпринимают. В ответ на наше предложение оказать помощь последовал отказ и контрпредложение не вмешиваться в ситуацию.
Я примерно прикинул диспозицию. Просто так, для тренировки оперативного искусства. Немцы блокировали базу в Таранто и быстро создали превосходство военно-морских сил на подступах к Итальянскому полуострову. И, на мой взгляд, сильно напрасно: они заперли себя в Средиземном море, открыв свои тылы, в том числе стратегически важный — Атлантику (хотя развернуть подводные лодки в цель от Гибралтара проблем не составит). Они оставляют частично открытой Триполитанию и полностью открытым Сомали. У нас, насколько я помню, в Средиземном море к началу событий случились два ударных авианосца и авианосный корабль «Адмирал Колчак», на котором базируется полуэскадрилья самолетов СВВП. «Николай Первый» возвращается по выполнении учебных задач в Атлантике, из Ниццы вышел транспорт, там самолетное топливо и не израсходованные в походе боеприпасы. Экипажи сменить не удастся, но эти только что прошли всю программу учебных вылетов, слетались и находятся в отличной форме, руки штурвал не забыли. Так что равенство, господа, равенство. И мы точно так же можем перенаправить сюда дополнительные силы из Персидского залива и Черного моря, там еще один авианосец как минимум и ТДК. А Суэц наш, и вы его не перекроете… 
Два авианосца находятся на базе — это значит, что три в море. В том числе и новейший «Король Виктор Имммануил» — полноценный ударный авианосец дальнего рубежа в сто пятнадцать тысяч тонн водоизмещением, это вам не эскортники-средиземники. Интересно, а что их команды думают по поводу случившегося? Куда они пойдут на дозаправку, к кому примкнут? Порт Могадишо как раз перед самым мятежом был серьезно углублен, чтобы обеспечить возможность стоянки кораблей класса «тяжелый авианосец», порядок при желании наводится очень быстро, желающие помочь найдутся, а пример Франции, возродившейся на африканской земле, весьма заразителен. Если нет больше Италии в Европе, почему бы Италии не возродиться в Сомали? При римлянах там орошаемое земледелие процветало, три-четыре урожая в год снимали. 
Оперативным планом «Кольцо-1» предусмотрено блокирование пятидесятикилометровой зоны заражения по суше, для чего используются парашютисты, части специального назначения и африканские стрелки и следопыты. Население с зараженных территорий направляется в специальные лагеря, где осматривается военными медиками. Лица, получившие смертельную дозу излучения, утилизируются и хоронятся в специальных могильниках, остальным оказывается медицинская помощь.
Я поднял руку:
— Как именно утилизируются? В смысле — их казнят?
Офицер немного смутился:
— Совершенно верно. Мы перехватили сообщения с запросами о том, какое наказание полагается солдатам и офицерам, отказывающимся участвовать в экзекуциях. В последнее время они, видимо, поступают по-другому. Убивают уколами либо в газовых камерах.
Ах, как здорово! Я, в принципе, никогда и не сомневался в том, что европейцы все-таки не такие, как мы, а немцы — типичные европейцы, можно сказать квинтэссенция европейцев. Но только что я получил неприятное подтверждение этого. Смертельная доза? Чего возиться — сделал укол, как ветеринар больной собаке, — и в могильник! Европа такова. Там никогда не ценили людей. У нас, у русских, всегда было наоборот, потому что у нас было слишком много территории и слишком мало людей, чтобы ее заселить. Мы даже воевали принципиально по-другому: когда мы приходили куда-то, нам нужны были и люди, и территория, в то время как европейцам — только территория, жизненное пространство. Европейцы знают это, они знают, что нравственно мы несоизмеримо выше их, отсюда и злобные выпады в отношении нас. Например, при Иване Грозном было казнено четыре тысячи человек. Какое злодеяние! А в это же самое время в Париже в одну ночь перебили от двадцати до сорока тысяч человек! Иван Грозный все на богомолье ездил, молился за души загубленных, божьего гнева боялся, а Карл IX в Варфоломеевскую ночь стрелял по своим подданным из окна своего дворца. История Европы — история страшного кровопролития, уничтожения людей во взятых с боем городах до последнего человека, религиозных войн, безумных истреблений ведьм, когда можно было ехать целый день и не встретить ни одной женщины — всех сожгли как ведьм. Войны велись просто с невиданной для России жестокостью, в них погибала и половина, и две трети населения участвующих стран. Так что очень и очень напрасно кто-то скорбит, что Восток взяли мы, а не немцы с их дорогой Берлин — Багдад. Если бы это были немцы, арабы, скорее всего, были бы поголовно истреблены.
Кстати, в Персии несколько процентов смертельно зараженных все же выжили и даже поправились благодаря новейшим методам лечения. Но даже если бы я знал, что не выживет ни один, я все равно не отдал бы приказ уничтожать смертельно больных. Может быть, даже не из жалости к ним, а чтобы русский солдат, моряк, казак не становились палачами. Да и не стали бы они, отказались бы. Вон, даже немцы отказываются.
— У вас есть распоряжение собирать подобные материалы в отдельное досье?
Разведчик посмотрел в сторону Боброва:
— Никак нет-с…
— Сделайте это.
— Есть…
Ох, чует мое сердце, пригодится нам еще это в Гааге. Если и не в открытом суде — то хотя бы для того, чтобы этот суд не состоялся. Над нами…
— И выделите это в отдельное направление работы. Интересны любые нарушения прав человека, любые зверства над мирным населением, любые инциденты.
— Есть… Так… дальше. Среди флотов других государств в Средиземном море присутствуют: от Британской Империи — «Король Георг», правда, с неполной авиагруппой, он стоит на прикрытии Гибралтара. От Франции — «Жанна д’Арк» смещается в сторону Триполитании, там же находится «Джузеппе Гарибальди» и транспорт-док «Венетто». Испанский авианосец «Принц Астурийский» находится в районе Гибралтарского пролива, его намерения неясны.
Силы русского флота: согласно директиве семьсот тридцать два Главморштаба концентрируются в объединенную ударную группировку в Ионическом море, готовясь действовать в любом направлении. В состав ударной группировки входят ударные авианосцы «Николай Первый», «Александр Первый», авианесущий корабль «Адмирал Александр Колчак». Десантных сил нет. Производится пополнение запасов с транспортного судна, вышедшего из Ниццы, завершено на семьдесят процентов на сей час.
Активная летная работа ведется на «Барбароссе», «Жанне д’Арк», «Джузеппе Гарибальди». Боестолкновений на сей момент не отмечено, враждебных действий сил итальянского флота против германского также не отмечено. Боевая готовность семьсот тридцать второй ударной группы остается в пониженном режиме, вылеты производятся только для разведки и самозащиты. Согласно директиве Главморштаба производится текущий ремонт летной техники для обеспечения готовности к вылетам.
Ситуация в колониях Итальянской Республики остается стабильно напряженной, обострение обстановки отмечено в Триполитании. Единое боевое управление силами итальянской армии и флота, по всей видимости, отсутствует. Радиоразведка докладывает об отсутствии в эфире основных армейских и флотских штабов Итальянской Республики…
Радиационная обстановка контролируется приданными силами, на данный момент характеризуется как нормальная. Метеорологическая служба отслеживает господствующие в зоне патрулирования воздушные потоки, личному составу прописана йоддефицитная профилактика, предписано принимать душ не менее двух раз в сутки, медицинская служба ведется в усиленном режиме…
Дальше было уже не особо интересно. Обстановка стабильно тяжелая, и в Средиземном море — маленькой лоханке — собрались восемь ударных авианосцев, один авианесущий корабль, представляющий собой тот же ударный авианосец, только старый. Черт… я же забыл Австро-Венгрию… у них же столько сил, сколько и у нас со Священной Римской Империей, вместе взятых, — четыре ударных авианосца в строю, если они поход в Атлантику не затеяли. Как минимум два — они постоянно держат в Адриатике силы против Италии. Значит, десять, с «Колчаком» — одиннадцать. И у всех нервы на взводе, а пальцы — на кнопке. Если сейчас предпринять активные действия в Хорватии, будет еще лучше…
— У меня вопрос… — сказал я. — Какой из германских кораблей ближе всего к Банству Хорватскому?
— «Бавария», вне всяких сомнений. Она стоит в Адриатике, даже ближе к хорватскому берегу, чем к итальянскому. «Барбаросса» находится там же, на траверзе Пула и Равенны.
— Но там же штаб… — не понял я.
— Так точно… — недоуменно ответил один из офицеров…
— Вероятно, боятся попасть под радиоактивные осадки… — сказал еще один из офицеров, возможно хлебнувший лиха в семнадцатом соединении и знающий, что к чему, — они даже не осмелились зайти в Тиренийское море. «Кайзер Вильгельм» прикрывается Корсикой и Сардинией, основные силы Флота открытого моря сосредоточены в районе Сицилии и на Адриатике…
Ну что за молодцы! Право, я начинаю сомневаться в чести немцев. Да, они наши главные союзники, да, без них немыслима Европа. Но так нагло и бесчестно врать, пользуясь трагедией, которую они сами и подстроили… Конфигурация Флота открытого моря явно говорит о том, что они затеяли, каковы их намерения. Ни хрена они не намерены никого спасать, ни хрена они не намерены никому помогать! Первая их задача — блокировать Таранто на случай возможного выступления итальянских моряков, обеспечить, так сказать, себя гарантиями. Второе — перерезать узкий пролив между Европой и Африкой в районе Сицилии, чтобы не пустить в Ионическое море ни французов, ни англичан, ни испанцев. Нас они не считают за врагов — иначе бы забеспокоились, потому что мы создали преимущество как раз в Ионическом море. И они перекрыли Адриатику силами вертолетов с «Баварии» и авиагруппы с «Барбароссы». Они точно знают, что произошло, откуда в Италии появилось ядерное оружие, и, возможно, готовят специальную операцию по поимке генерала Анте Младеновича, международного торговца оружием и военного преступника.
— Вы можете показать точное местоположение «Баварии»?
— Так точно.
Так я и думал. Между итальянской Виестой и очень неприятным для судовождения местом — Далматийскими островами. В этом месте очень много островов, причем они расположены от берега как бы в несколько слоев, один следом за другим. И очень плотно — на карте промежутки между эти островами обозначены как каналы. Идеальное место для отдыха, здесь курорт мирового класса, вода цвета насыщенной лазури — такого в Крыму не увидишь, вообще нигде не увидишь, кроме как здесь. И здесь практически идеальное место для действий специальных военно-морских сил. Точнее, надводных диверсионных сил и средств, действующих со скоростных лодок, на которых могут быть установлены даже противотанковые ракеты. Для водолазов здесь не лучшее место — дно видно невооруженным глазом метров на тридцать…
— Вопросы, господа…
Я снова поднял руку.
— Попросил бы отслеживать в приоритетном порядке активность «Барбароссы» и «Баварии».
— Это уже делается, сударь, — недовольно сказал Бобров, явно не в восторге от моей активности.
— Особенно меня интересует доставка грузов и личного состава с корабля на корабль, — не обратил внимания на недовольство командира соединения я, — и возможные специальные операции легких сил с опорой на «Барбароссу».
Рим… вечный Рим… как же мы все просчитались…

14 августа 2014 года
Порт-Монтенегро

Монтенегро было давним «непотопляемым авианосцем Империи» на Балканах. Даже без статуса вассала либо протектората Империи судьба этого малого княжества, прозванного за непокорность «Сербской Спартой», оказалась тесным образом переплетена с судьбой громадной Империи там, на Севере.
Все началось с Короля Черногории Николы Первого Петровича. Владетель всего лишь небольшого грязного княжества в самом захолустье Европы — тогда, по воспоминаниям путешественников, на главной улице столицы королевства Щетине в грязи лежали свиньи, а королевский дворец был похож на охотничий домик русских царей — умудрился проправить ни много ни мало шестьдесят лет и приобрести совершенно необычное влияние. У короля было десять детей, из них семь дочерей. Одна из них вышла за сербского короля, другая — за итальянского, третья — за принца австро-венгерского дома Габсбургов, две — за князей дома Романовых. Таким образом Монтенегро стал одним из центров тайной политики континента, чему немало способствовал характер Короля, обожавшего всяческие интриги и умевшего дружить с сильными мира сего. Еще батюшка Александр III, поднимая тост, говаривал: «За короля Николу Черногорского, моего единственного друга…»
Монтенегро так и не стало вассалом Российской Империи, хотя и не вошло в состав Австро-Венгрии, несмотря на все притязания Габсбургов, — независимости способствовал как свободолюбивый нрав жителей этой земли, так и неблагоприятный рельеф местности, позволяющий занять оборону на перевалах точно по границам королевства и дождаться подхода русского флота. Жители Монтенегро отличались грозным и неукротимым нравом: они были своего рода европейскими ковбоями. Правда, пасли они не коров, а свиней, которых тут было несчислимое множество, а вместо шестизарядника Кольта они использовали револьвер конструкции Раста-Гассера, который носили заткнутым за кушак. Револьвер здесь был у каждого взрослого мужчины, точнее — два револьвера. Искусство стрельбы «по-македонски», то есть из двух револьверов сразу, родилось именно здесь, и до сих пор сюда приезжали тренироваться, точно так же как в Японию ездили, чтобы тренироваться в бою на мечах. В начале века обычным наказанием, накладываемым судом, было лишение права носить оружие на определенный срок, после чего осужденный переставал показываться на улице. Считалось, что от стыда, но на самом деле в таком краю ходить без оружия было и в самом деле опасно…
Потом — это было где-то годах в шестидесятых — появились реактивные самолеты, сделавшие трансграничные перелеты обычным делом, а деньги у русского «среднего класса» появились в количестве, достаточном, чтобы предпочесть снятой за городом даче полноценный отдых у моря в дальних странах. И так получилось, что на Адриатике — а именно здесь она хороша как нигде — только Монтенегро пускает русских без виз и относится дружелюбно, считая русских защитниками королевства от притязаний Габсбургов. Так буквально за два десятилетия грязные лужи и свиньи сменились гладким как лезвие ножа асфальтом, а в невысоких холмах выросли отели и дорогие дома, где квартиры продавали по цене Крыма. Благодаря ловкому дипломатическому и династическому маневрированию у Монтенегро не было виз с Италией и с африканской Францией, поэтому приехавшие сюда на отпуск русские обычно отдыхали во всех этих трех странах при деликатном молчании, особенно последней. Африканская Франция считала Россию едва ли не главной виновницей своих бед, но вот русские туристы с деньгами для любой экономики были отнюдь не бедствием. Бедствием было их отсутствие…
Когда пришло сообщение о взрыве в Риме — атомном взрыве, — сначала никто этому не поверил. Разгар сезона, полные отели — и тут… Потом, как только о случившемся сообщили все телеканалы, кто-то (можно было поклясться, что хорватские агенты, которым черногорцы перебивали туристический поток) кинул клич, что сюда идет радиоактивное облако. В Монтенегро началась паника, самолеты и теплоходы брали штурмом, направляясь куда угодно, только подальше отсюда. Потом, как только все это уляжется, русскому посольству придется отправлять группу незадачливых туристов из Аргентины, у которых не только не было аргентинской визы — они даже не могли внятно объяснить, каким образом они попали в страну.
В самый разгар сего действа в бухте Бока-Котор, естественном укрытии на побережье Адриатики, стояла яхта с названием «Жемчужина III», порт приписки — конечно же, Одесса. Дополнительно одесскую приписку (или, как говорили любившие все искажать одесситы, «прописку») подтверждал герб одесского яхт-клуба, невероятно наглый и даже вызывающий. Двуглавым орлом там не пахло и в помине, равно как Андреевским флагом: герб одесского яхт-клуба представлял собой пачку денег в спасательном круге и надпись сверху — «Таки да».
Яхта была средних размеров, между тридцатью и сорока метрами, с неожиданно большой для такого размера яхт вертолетной площадкой. Борт был достаточно высоким, надстройки совершенно не содержали следов работы дизайнера, и можно было с уверенностью сказать, что это исследовательское или даже бывшее военное судно (из эскадры обеспечения), ловкими руками купленное (наверное, за бесценок) и переделанное в яхту. Тем не менее на вертолетной площадке порядком и не пахло, здесь стояло несколько шезлонгов, коктейльный столик и некий полубогемного вида субъект втирал нечто очень смешное трем дамам, хохотавшим просто-таки роскошно. И все это — на фоне разразившегося неподалеку апокалипсиса и совсем рядом — паники — тоже выглядело донельзя роскошно. Этакий пир во время чумы…
— Так вот… — Сей субъект подлил дамам коктейля из большого кувшина (апельсиновый сок, щедро сдобренный коварным полугаром) и продолжил: — Веня мне и говорит: «А вон это там что такое?» Я смотрю — дыра какая-то. Прямо в дне. И что думаю, так этакое может быть, а, господа хорошие…
Субъект выдержал паузу.
— Ну, я подплыл, посветил туда фонариком. А оттуда как…
— Сань, завязывай с б… — громко посоветовал появившийся на палубе второй яхт-путешественник, — отходим.
Естественно, процесс охмурежа был безнадежно испорчен. В Одессе ходит такой имеющий глубокий смысл анекдот. Вечер, идет по улице… ну, скажем, Александра Четвертого некий субъект и видит: второй этаж, балкон, а на балконе дама скучающая, улицу обозревает задумчиво. Он и говорит: «Девушка, девушка, спускайтесь, погуляем». А девушка: «Ой, сударь, я вас боюсь!» Ну, сударь подумал-подумал да решил счастья попытать в другом месте. А девушка зло посмотрела ему вслед и сказала: «Вот же идиот. Ты так хотел, как я боялась…» Суть этого анекдота, содержащего, как и все одесские анекдоты, большую сермяжную правду: женщины тоже хотят, но положенный ритуал извольте соблюсти. И слово «б…» в этот ритуал никак не вписывалось.
Указанный субъект вынужден был сопроводить дам до принайтовленной к борту яхты лодки с жестким днищем, с двумя необычно мощными моторами. На означенной лодке он доставил их до берега и вынужден был пожелать всего хорошего. После чего он, мрачный как туча, на лодке возвернулся на яхту, гордо стоящую на пустеющем не по дням, а по часам рейде, — прошел в капитанскую каюту и с кулаками набросился на незадачливого яхт-путешественника. Впрочем, «с кулаками набросился» — это слишком сильно сказано, пара ударов не в счет.
— Ты что, охренел?
— Поступила срочная шифровка. Б… откуда я знал, что они русские! Я думал, они там итальянки какие.
— Думал он… Индюк тоже думал — и в суп попал!
— Смирно!
Моряки мгновенно выстроились в некое подобие строя.
— Что здесь происходит?
— Беседа, господин капитан первого ранга.
Капитан первого ранга Светляк поправил находящийся несколько не на своем месте небольшой столик.
— Беседовать на Малой Арнаутской будете, с шаромыжным людом в кабаке. Поступила срочная радиограмма от Нептуна. Наше текущее задание приостановлено на неопределенный срок. Новая задача — наблюдение и, возможно, экстрадиция. Расклад такой: на тебе — оружие, на тебе — средства движения, на тебе — связь и воздух. Вопросы?
— Никак нет.
— Тогда за дело. И уберите срач на третьей палубе. Снимаемся с яшки через двадцать минут.
…Задание было в принципе простым, потому их и послали только четвертых. Четверка боевых пловцов Черноморского флота, катранов. В их распоряжение выделили яхту. Задача — тихо и мирно взять одного урода, который сначала проворовался, а потом, дабы не нести ответственность, похватал все секретные материалы, какие были в досягаемости его рук, и рванул в румынское представительство, которое также играло роль и австро-венгерского консульства в Одессе. Оттуда его переправили на «новую Родину» вместе с украденными им документами и за несколько месяцев выкачали всю информацию. С деньгами пожадничали, могли дать и больше. За план боевого развертывания в Средиземноморье однозначно можно было дать и больше.
Оставлять такое безнаказанным означало новые предательства, и потому разведка ВМФ взялась за дело. Через несколько месяцев означенного субъекта удалось идентифицировать как раз в Которе — он купил небольшой отель на побережье и принимал туристов (обнаглел вконец). Заодно группа наведения установила его связь с албанскими дилерами — он еще и наркотиками приторговывал. Вот уж воистину подонок — он и есть подонок.
План был прост как три рубля. Ночью тихо выкрасть означенного субъекта, переправить его на яхту и уносить ноги. В случае неприятностей разбираться пришлось бы с авиагруппой и группой безопасности одного из русских авианосцев, того, который окажется ближе. Специальный позывной и конверт, который следовало открыть по получении условного сигнала, командирам авианосцев были заблаговременно вручены. Означенный субъект должен был быть переправлен в Севастополь, где и повешен. Если тихо выкрасть не представлялось возможным — катраны должны были просто пристрелить урода, а потом опять-таки уносить ноги. На край, если морской путь отхода будет перекрыт, — у каждого был чистый паспорт и билет на самолет в какой-нибудь русский город с открытой датой: из Цетине только в Киев было три рейса в день.
Но что-то произошло — и предателю еще оставалось немного пожить. Хотя… дураку понятно, что именно произошло. Вон, все ноги уносят от греха…
Пока командир четверки, капитан первого ранга Светляк, он же Светлый, известная личность среди катранов, правил в Адриатику, остальные катраны тоже были заняты своим делом. Саня, он же Александр Машук, занимался оружием. Оно, конечно, было не русским, в операциях за пределами Империи русское оружие использовалось очень редко. Поскольку чего ждать и на что надеяться было непонятно, он выбрал стандартный набор вооружения из числа того, что было в секретном отсеке яхты. Две автоматические винтовки, легкий пулемет и снайперская винтовка. Автоматические винтовки — «беретта», обычные для русских боевых пловцов за рубежом. Полупластиковые (в насыщенной морской солью и приморской среде это очень важно), с керамическим покрытием ствола (приспособлен к длительной стрельбе очередями и меньше ухода требует) — и механизм почти полностью повторяет схему знаменитого Калашникова, почти один в один. Винтовка эта выпускалась большими сериями в шести разных калибрах, но эти были под итало-швейцарский, шестимиллиметровый, горный. Наверное, наилучший выбор — и итальянцы, и швейцарцы живут в горах и знают, что делают, когда выбирают боеприпас.
Пулемет — обычный штурмовой «Миними» под тот же патрон, а вот винтовка была совсем новой, недавно поступившей на ограниченное вооружение. Тяжелый «кольт» под патрон 300 Winchester Magnum. Более мощная, чем любые ее европейские собратья, с титановым ресивером, с емким магазином на четырнадцать патронов и спорной, но обеспечивающей высокую точность системой газоотвода Юджина Стоунера. Она позволяла вести и беглый огонь на дистанции автоматной стрельбы, и делать дальние выстрелы за тысячу метров с использованием тяжелой пули на двести пятьдесят гран, и бороться с бронированными автомобилями, используя тяжелую, бронебойно-зажигательную пулю. Вооруженная таким образом группа могла выполнять самые разные задачи, создавая как плотный огонь на ближней и средней дистанции, так и выборочно поражая цели до полутора тысяч метров. На всякий случай к этому набору был добавлен короткий, в транспортном положении разбирающийся на две части реактивный гранатомет, способный за счет прицела с баллистическим вычислителем сбивать даже вертолеты.
В это же самое время капитан третьего ранга с роскошной фамилией Лермонтов, известный остряк и повеса (среди своих — Поручик Ржевский), занимался подводным средством движения, которое должно было доставить их к берегу и потом обратно на яхту. Ни много ни мало — ту самую лодку с жестким днищем он должен был переоборудовать в небольшую подводную лодку.
Для этого первым делом он притащил на палубу из трюма малопонятный набор труб и начал собирать их одному ему известным образом. Получившееся сооружение — оно напоминало каркас жесткости, как у внедорожников, участвующих в ралли-рейдах и гонках на выносливость, — он присоединил к лодке и намертво закрепил болтами и зажимами.
На этот каркас он навесил рули глубины и рули направления. А также двигатели, позволяющие двигать сей аппарат в водной толще. Двигателей было шесть, и в их качестве использовались немного модифицированные флотскими мастерскими туристические подводные тягачи для дайверов. Присоединенные соответствующим образом к каркасу, они тянули все это сооружение вперед и позволяли маневрировать с их помощью. А при необходимости боевой пловец мог отстегнуть их и использовать в качестве индивидуального транспортного средства, совершенно бесшумного и не дающего пузырей. На всякий случай он поставил на подзарядку все шесть от бортового дизель-генератора.
Тем не менее на таких вот двигателях далеко не уйдешь. Их лодка была хороша тем, что большую часть пути она могла проделать в полупогруженном положении, всего метр под поверхностью и на обычных моторах. Для того чтобы обеспечить возможность подводного хода на обычных лодочных моторах — они снабжались специальными шнорхелями, через которые одновременно и забирался воздух, и отводились выхлопные газы. Двигатели могли работать лишь на две трети мощности, но этого хватало.
Сама лодка также была необычной. Жесткое днище было обычным, а вот половина понтонов при необходимости могла принимать воду, заменяя ей воздух, — таким образом достигалась нейтральная плавучесть лодки. Если же требовалось всплыть — вода быстро вытеснялась опять-таки гениально простым способом: с помощью заряженных аквалангистских баллонов, которые одновременно могли служить и резервом смеси для экипажа. Суть всех этих деталей была в том, что почти каждая из них имела двойное предназначение: никто, например, не подумает, зачем нужен на дорогой яхте запас подводных транспортировщиков или заряженных баллонов для акваланга. Но собранные вместе, эти детали превращали самую обычную лодку в многофункциональное средство доставки, характеристиками не уступающее специализированным малым подводным аппаратам мокрого типа.
Последним штрихом был навигатор в исполнении для дайверов — подводный. Он выведет их к цели.
Пока решался вопрос с оружием и лодкой, третий катран, капитан третьего ранга Вильниченко (среди своих Вилка), занимался самым простым вопросом — вопросом дыхательной смеси. Поскольку они не собирались уходить на глубину, нужды в специальной, обогащенной азотом смеси не было. Это значило, что Вилка заправил все баллоны простым, правда, очищенным, атмосферным воздухом на максимальное давление.
Разобравшись с баллонами, он вышел на палубу. На специализированном дайверском сайте он скачал карту дна и течений в районе цели, отметив знак «частная собственность», — это вызывало еще больше желания посетить означенное место с неофициальным визитом. Затем он скачал обычную спутниковую карту общего доступа и с помощью специальной подпрограммы наложил одну на другую. Примерно прикинул — нужна будет маскировочная сеть, там, где они затопят лодку, глубина около десяти, а прозрачность тут — до тридцати. Нехорошо будет…
Напоследок он зашел на сайт, который вела группа энтузиастов, и посмотрел расположение ударных авианосных группировок ВМФ в зоне Средиземного моря. Оно не радовало…

Хорватия

Генералу Анте Младеновичу было не впервой убегать.
Он не считал это чем-то постыдным или проигрышем, потому что у него давно не было армии, точнее — он давно не был в армии, армия-то у него была. Младенович был стар, циничен, он много повидал на своем веку. В прадеда, деда и отца — в нем было сильнейшее, почти животное желание жить. Именно оно предупреждало его о том, что пора сматывать удочки…
О том, куда направиться, он еще не решил. Латинская Америка… возможно, там его знают, но часто не с лучшей стороны, и там у него много врагов. Африка… нет, Африка не пойдет. Слишком много немцев — а у немцев наверняка теперь будет к нему масса неприятных вопросов. Остается только Индия… да, наверное, это наилучший для него выбор. Англичане умеют быть чрезвычайно забывчивыми, когда им это надо, — все банки и финансовые корпорации, в названии которых есть слово «Гонконг» или «Шанхай», произошли от доходов, связанных с поставками опиума, с наркоторговлей. И владельцев этих компаний принимают в свете и не задают ни единого лишнего вопроса. Деньги половины аристократов Англии сделаны на наркотиках и крови — и ничего. В конце концов, у него белая кожа. И возможность собрать под свое знамя армию наемников в пять тысяч человек в течение одного месяца. Не может быть, чтобы англичане не заинтересовались бы этим. Сам он может купить титул. Граф Бирманский… звучит? Тем более что титул этот, кажется, свободен…
Да, граф Бирманский.
Сейчас возможный будущий граф Бирманский, надев полную полевую форму, занимался тем, что сваливал деньги из огромной сейфовой комнаты у себя в кабинете в мешки. Мешки для мусора. Следовало насыпать денег в мешок, завязать горловину, затем поверх надеть второй мешок и снова завязать. Затем все это следовало положить в прочную сумку или рюкзак — у него было и то и другое — и подготовить к транспортировке.
На столе лежал автомат и разгрузка с торчащими из нее магазинами. Для такого случая у генерала был «козий рог» — так называли автомат «АК» в местах оных. С ним он познакомился еще в Легионе — и не считал необходимым менять его на что-либо.
Едва слышный рокот вертолетных лопастей привлек его, он завязал предпоследний мешок, бухнул его в большой егерский рюкзак. Взял автомат, подошел к окну.
Вертолет был небольшим, обтекаемым, элегантным — словно игрушка, правда, игрушка, стоящая очень дорого. «А109 Аугуста», итальянское производство. Генерал хорошо знал, кто летал на таком вертолете…
На столе рядом с автоматом рубиновым огоньком замигала рация.
— Пропустить, — бросил генерал в рацию.
И занялся последней партией денег. Надо было успеть…

Бывший примас Хорватии, бывший кардинал коллегии кардиналов Римской Католической церкви, кардинал Франко Коперник был напуган. Генерал хорошо это понимал — он, как собака, чувствовал чужой страх…
— Мир тебе, Франко! — поприветствовал он гомосексуального педофила и возможного хорватского претендента на папскую тиару. — Что-то у меня куда-то завалился дозиметр. Случайно не видишь?
— Господь да покарает тебя за твои шутки!
— Как покарал тебя? Хотя нет, тебя-то он не покарал…
— Помолчи! Молчи, не гневи господа!
Выпученные глаза, быстрая речь, нервное, постоянное движение рук. Да он сумасшедший! Генерал хорошо знал Коперника и считал его просто ревностным последователем Святой Церкви. Но теперь он понял, что Коперник — настоящий псих. Как те ребята, которые жгли людей на кострах Инквизиции.
— Мне было видение. Видение!
— Чего…
— Выслушай меня! Сам Господь явился ко мне! Сияющий! В окружении ангелов. И знаешь, что он мне сказал?!
— «Франко, завязывай с кокаином»?
— Нет! Он сказал мне: «Франко! Великое зло поселилось в Ватикане, се, спалю город огнем! Кара Господня! Кара Господня!»
— Ага.
— Он сказал мне: «Франко! Новый Град мой оснуй на политой кровью земле! Там, где любят меня! Там, где помнят меня!»
— Только не у меня дома.
— Аграм! Вот где будет новый храм! Вот где будет…
Коротко хохотнула автоматная очередь, первосвященник упал сначала на колени, а потом — на пол, вперед. В кабинет ворвались вооруженные охранники.
Генерал опустил оружие.
— Убрать, экселленц? — осведомился один из охранников.
— Не надо. Пусть лежит. Разберитесь с остальными. Только вертолет не повредите, он еще пригодится.
— Есть.

Вечер 14 августа 2014 года
Средиземное море
Ударный авианосец «Николай Первый»

— Доброй удачи, пираты!
В этом сумрачном мире всегда желали друг другу только удачи. Но, в отличие от адмиральского салона, здесь, в тесном и душном складе на второй палубе, я был королем, почти равным Его Величеству, хотя так нехорошо говорить. Просто в мире специальных сил я был легендой. Первый офицер флотского спецназа, которому присвоили адмиральское звание. Пусть к тому моменту я был не спецназовцем, а дипломатом, послом, — все равно это ценно, до этого «капитан первого ранга» было потолком. Многие знали, что я с детства знал Его Величество и всегда использовал свою дружбу, когда это было нужно для получения флотом чего-то необходимого. Знали о том, что моему деду в конце концов присвоили звание «генерал-адмирал» — высшее звание на флоте, аналог армейского «фельдмаршал», до дедушки генералом-адмиралом был Александр Колчак. Знали про мое пребывание на посту Наместника Персидского, как мы усмиряли взбаламученный кровопролитной гражданской войной край. Наконец, знали, что, несмотря на возраст, я вновь был принят на действительную службу для того, чтобы найти и убить генерала Абубакара Тимура, злейшего врага Империи. Только такие заслуги здесь и принимались — и никакие другие…
В помещении, которое наверняка раньше использовалось для хранения боеприпасов, горел насыщенный красный свет. Никакой другой не годился — по причине того, что белый свет может вывести из строя матрицы приборов ночного видения. По потолку гулко бухало: сапоги, цепи техников, цепляющих к палубе самолеты, механики со своими причиндалами, но здесь на это всем было плевать. На одной стороне летучими мышами распластались армированные комбинезоны для подводного плавания, у другой стены в рядок было составлено самое разнообразное оружие. «Морские котики» лежали на спальных мешках, читали на экранах наладонников или что-то писали там же…
— Адмирал на палубе, встать! — запоздало заорал кто-то.
Через пару секунд передо мной стоял небольшой строй молодых, но много повидавших людей.
— Вольно, пираты.
— Вольно! Рады вас видеть, господин вице-адмирал!
— Я тоже рад вас видеть. Все целы?
— Так точно!
— Боевые задачи?
— Пока — давить на массу.
— Вот это хорошо…
Я поманил пальцем командира — того самого сибирского паренька, группа которого неплохо отработала на Сицилии, выручила меня из большой переделки. Отошли в сторону.
— Группа боеготова?
— Так точно.
— Знаешь, что в Риме произошло?
— Так точно, доводили… — насторожился парень.
Им нельзя врать. Вообще своим солдатам нельзя врать, но этим — в особенности. Они умны. Они как морские пехотинцы, только очень умные. Они умеют анализировать информацию и делать выводы, потому что именно этим и приходится заниматься за линией фронта, на тысячу километров от своих. И они четко чувствуют ложь, как и все достаточно честные люди. Врать им нельзя…
— За этим как-то стоят немцы. Я сам не знаю как, но стоят. Один урод из них приказал меня списать как ненужного свидетеля, и если бы не другой немец, честный человек, меня бы не было в живых. Сейчас они заметают следы, прикрывают свою ж…
Даже при таком свете было видно, как нехорошо прищурился «тюлень».
— Так вот почему они так заворошились…
— Да. Есть один человек, который может много знать. Очень много знать про все это. Может, есть и другие, но я знаю только этого. Немцы захотят его похитить или убрать. Они уже обвинили нас в том, что мы выпустили из рук ядерные материалы в Персии, скрыли от международного сообщества незаконные ядерные исследования и то, к чему они привели. Они могут потребовать международного суда над нами и выплаты значительных компенсаций за нанесенный вред. А нам только этого не хватало сейчас. Этот человек не может не знать, что произошло. И он — неподалеку от нас.
— Где конкретно?
— За Рагузой, самая граница Монтенегро. Я говорю вам это потому, что хочу высадиться там. Вместе с небольшой группой. Но, возможно, придется столкнуться с немцами. С превосходящими силами немцев.
— Немцев… А мы готовы, господин вице-адмирал. Только скажите. Немцы так немцы…

Авианосная группа «Барбароссы»
ТДК «Бавария»

— Господа, внимание…
Ответственный за планирование оперативный офицер хлопнул в ладоши. На «Баварии» был поднят штандарт командующего эскадрой, старший по званию эскадры, коммодор, барон Людвиг фон унд цу Зинненберг прибыл на «Баварию» для оперативного совещания. «Бавария», в отличие от «Барбароссы», была спущена на воду всего шесть лет назад, и у нее был намного лучше оснащенный оперативный центр. Так что совещание было уместно провести именно здесь, а не на «Баварии», построенной еще под самолеты с взлетной массой 10–12 тонн.
Все собрались вокруг стола. Стол представлял собой экран, причем экран, которым можно было управлять мануально, руками. Как коммуникатор, только с экраном четыре метра на два.
— Господа, последние снимки цели. Как видите, активное движение.
На экране и в самом деле было видно активное движение охраны. Это была запись, полученная с беспилотника.
— Они могут смотаться в любой момент, — сказал один из офицеров.
— Господа, я вижу вертолет. Мы можем вывести его из строя? — поинтересовался капитан, коснувшись соответствующего места на экране, чтобы увеличить.
— Можем, герр коммодор. Беспилотник вооружен.
— Тогда они уйдут на машинах, — сказал Ирлмайер, — прямо сейчас. Удар по вертолетной площадке — и они уже в пути. Мы никогда их не найдем. Надо направить подразделение десанта прямо сейчас.
— Площадка не зачищена. Там могут быть ракетные установки. Это территория третьей страны, у нас нет приказа…
— Господа… — Ирлмайер старался сдерживаться, но получалось плохо. — Я, генерал-лейтенант сил полиции, начальник четвертого отдела РСХА, приказываю вам провести высадку немедленно. В качестве гарантии я намерен лично присутствовать в первом вертолете, который пойдет к цели. Мои полномочия должны быть вам известны. Кто-то не понимает смысла слова «немедленно»?
В русском флоте человека, столь оскорбительным образом посмевшего разговаривать с мореманами, скорее всего, послали бы на три всем известные, особо не стесняясь присутствия командира ударного соединения. Тот факт, что он принадлежал бы… скажем к МВД, лишь прибавило бы презрения — в армии недолюбливали «шпиков» и считали, что сам факт того, что шпики носят офицерские погоны и имеют звания как у них, есть позор военного сословья. Но не в Германии — в Германии было принято подчиняться, а спецслужбы любили, а не презирали, как в России. Все-таки Германия есть Германия.
— БПЛА может остаться у цели и нанести удар, если только мы увидим угрозу для вертолетов, — перевел разговор в деловое русло один из офицеров…

Вертолет…
Это был «мессершмит», лицензионный русский «Сикорский», способный перевозить шестьдесят бойцов со всем снаряжением на расстояние в полторы тысячи километров без дозаправки. Рабочая лошадка специальных сил и военно-морских соединений, намного превосходящий по популярности «СН-46 Боинг-Пясецкий», — эти вертолеты всегда оказывались там, где начиналось полное дерьмо. Они вывозили беженцев в безопасную зону, доставляли к цели ударные отряды морской пехоты, перевозили бронетранспортеры и гаубицы. Морские пехотинцы звали его «тюлень», в Рейхсвере — «старая тетушка». Вот и сейчас морские пехотинцы с «Баварии», многим из которых не было и двадцати пяти, привычно готовились к бою, обмениваясь всякими шуточками. В отличие от них Ирлмайеру было совсем не смешно.
Чертовы ублюдки — откуда у них бомба? Они что — подорвали сами себя? Господи, поверить невозможно… 
В кармане задергался телефон, необычный — спутниковый. Ирлмайер посмотрел — Хайсслер! Чертов сукин сын, нашелся-таки.
— Ирлмайер на связи!
— Герр генерал, это Хайсслер.
— Черт бы тебя побрал, где ты?
— Мы уже в Германии. Путь отхода не сработал.
— Знаю, тут черт-те что творится. В Риме взорвали… неважно. Задание выполнено?
— Не совсем, герр генерал.
— То есть? Что с бароном?
— На том свете…
Хоть что-то хорошее.
— А второй?
— Он сбежал, герр генерал.
— Что?! Как он мог сбежать?
— Начался бой, герр генерал. Итальянцы послали полный десантный батальон, чтобы захватить объект. Они десантировались на парашютах, мы вынуждены были принять бой, и мне нужен был каждый человек, способный держать в руках оружие. Их было всемеро больше, чем нас. Второй человек сражался с нами, а потом ушел.
— Что значит — ушел?! Ты его упустил?
— Герр генерал, там была полная неразбериха. Мы вынуждены были…
— Убирайся из Швейцарии, живо…
— Есть…
С тоской Ирлмайер подумал, что, скорее всего, Хайсслер просто смотрел в другую сторону, когда русский уходил. Он такое не раз видел в Африке. Для тех, кто ставит свою жизнь на кон в скоротечном бою, враг ближе и роднее, чем тот, кто отдает приказы. И учитывая то, как они облажались, как облажался он сам, можно было это даже понять.
Он увидел неотвеченный вызов, набрал сам. Это оказался Зинненберг.
— Герр генерал-лейтенант, — сказал он, — хотелось бы предупредить, что русские поднимают самолеты в воздух…

Яхта бросила якорь примерно в тридцати морских милях от побережья. Командир группы включил автопилот, они бросили оба якоря, чтобы яхта оставалась на месте. И включили маяк, сигнализирующий об оставленной яхте, хотя это было и опасно. Первоначальный план, связанный с перебежчиком, был в том, что трое отправляются на охоту, четвертый — ждет их на яхте, троих на земле было вполне достаточно. Но теперь на земле был нужен каждый, и яхту пришлось оставить на произвол судьбы.
Надев гидрокостюмы — обычные, дайверские, хотя и черного, а не весело-яркого раскраса, — они погрузились в спущенную на воду лодку, переделанную в мини-субмарину. Поручик стравил воздух из балласта, и лодка погрузилась, зависнув примерно в метре над поверхностью. После чего были отданы швартовы и запущены двигатели. Мини-подлодка с ускорением пошла к берегу…
Примерно в двух морских милях сонар показал препятствие впереди. Остановив лодку, двое боевых пловцов выбрались из нее и… едва не погибли. Только вовремя замеченная мертвая рыба предупредила об опасности…
Паутина!
Одно из средств противодействия подводному проникновению на объект. Невидимая паутина из тонкой, но прочной лески. Ее опасность заключается в том, что, попав в эту дрянь, человек запутывается в ней напрочь и даже ножом, скорее всего, не выпутается. Кислород заканчивается, и дайвер гибнет — если уже не погиб из-за паники. Дешевое и действенное средство, но попавшая в паутину и погибшая рыба выдает ее присутствие. На военных базах эти штуки устанавливают в паре с ультразвуковым отпугивателем рыбы, но тут отпугивателя не было…
Бороться с этой штукой можно было разными способами, один из них — просто обойти, если есть где. Но пловцы поступили проще: эта сеть, паутина, держится на поплавках, имеющих нейтральную плавучесть и находящихся у самой поверхности воды. Они поднялись и нашли их, а потом четыре из них уничтожили. Сеть легла на дно, и можно было пройти. Место пролома они обозначили маяком, чтобы пройти обратно.
Но теперь двигаться вперед было опасно. Они построились клином. Впереди один из пловцов, в паре метров от него — другой, у обоих электрические подводные скутеры. И только за ними уже идет сама мини-субмарина. Если кто-то догадался насчет паутины — может, он догадался и насчет чего другого. А опасностей для боевых пловцов было достаточно, включая даже миниатюрные морские мины, срабатывающие на человека.
Примерно в восьми кабельтовых от берега они бросили субмарину, накрыв ее сетью. Сеть делала ее похожей на кусок морского дна, по крайней мере, человек, который смотрел в воду, не сразу понимал, что «там что-то есть»…
Остаток пути они проделали на ластах. Никаких мер безопасности больше не нашли. Скорее всего, их и не было — это все-таки жилище богатого человека, а не защищенная база ударных подлодок…
Всплыли одновременно, держа наготове подводные пистолеты. У самого причала стояла моторная яхта, около нее были слышны голоса. На горизонте было свечение — отсвет окон виллы. Ночь, а все окна горят.
Есть движение… 
Не сговариваясь, они погрузились — и вынырнули, проделав примерно четыреста метров под водой. Здесь было потише…
Белый песок. Пляж был узким, всего несколько метров — и заросли. Посреди пляжа — какое-то сооружение, похожее на оборонительную огневую точку.
Двое оставались в воде. Двое, распаковав водонепроницаемые мешки с оружием, побежали вперед, по песку.
Луч фонаря пробежался по самому строению, заглянул внутрь. Циновка, брошенные полотенца, шкафчик. Один из катранов сунулся внутрь, открыл один из шкафчиков — там оказался женский купальник, еще чуть влажный.
Вот черт… 
Это напомнило ему, как он днем обломался. Служба есть служба, но такие вот обломы, когда тебя бросают с одного задания на другое, не способствуют крепости духа.
Вернувшись, показал — чисто. Ничего нет.
Двое других катранов тоже распаковали свое оружие. Собрались около беседки…
— Здесь чисто, ничего нет. Раздевалка…
Один из катранов достал телефон спутниковой связи, набрал номер…

Четверо русских спецназовцев заняли позицию, которую они сами посчитали наиболее выгодной. Одновременно она позволяла и перекрыть огнем дорогу, и обстреливать виллу. С весьма ограниченным полем обстрела, кстати. Но зато была видна вертолетная площадка и была под обстрелом дорога. Им приказано было наблюдать и перекрыть пути отхода — таким образом они перекрывали все пути, кроме пешего. Да… когда они всплыли возле яхты и услышали голоса, то, перед тем как искать другую точку высадки, они оставили в районе кормы, недалеко от винто-рулевой группы подарок. Так что тот, кто захочет смыться на яхте, уплывет недалеко…
Ворота были закрыты. Но было видно, что на вилле горит освещение, и было видно движение — даже их ограниченного угла зрения хватало, чтобы это понять.
Один из спецназовцев достал водонепроницаемую видеокамеру гражданского стандарта и начал снимать все, что представлялось ему интересным. Второй достал спутниковый телефон. Еще десять лет назад представлявший собой небольшой кейс с аппаратурой — сейчас спутниковый телефон был размером примерно как полтора мобильных. Более того, первым делом он искал возможность соединить абонентов дешевой мобильной связью, и только если покрытия не было, переходил на спутник. Да и цены… сто минут разговора по спутнику можно было купить за девяносто девять рублей при немедленной оплате, пять лет назад было в десять раз больше.
— Алло… — сказал он, когда телефон подключился к набранному номеру, — это Светляк. С кем я говорю?
— Люди Саламом прокликали.
— Хорошо, Салам, мы на месте. Работаем на вас?
— Так точно, на нас. У вас хорошая позиция? Что происходит?
— Позиция лучше некуда. Происходит активное движение в адресе, свет горит во всех окнах. Стоп!
— Что? Докладывай!
Капитан не был уверен — но, кажется, это были выстрелы.
— Ничего такого. Морской путь мы перекрыли, яхта никуда не поплывет. Дорога перекрыта. Вертолет под прицелом.
— Отличная новость, мы готовим десантирование.
— Когда ждать?
— В пределах трех часов.
— На рассвете?
— Так точно, а что?
— Да ничего. На моих глазах человек горизонт потерял, воды нахлебался. И двадцать человек с ним.
— Такого не будет. Пойдут профи.
— Надеюсь. Аллах с тобой, брат.
— Господь с нами. Я христианин…

Ирлмайер сидел у самого иллюминатора, и за сорок с лишним лет он первый раз увидел удар беспилотника вблизи. Просто недалеко от вертолета пронеслось что-то вроде кометы… это было как футбольный мяч, только пылающий и немного побольше — работа ракетного двигателя. Все взорвалось где-то внизу.
Рядом был Секеш, молчаливый и сосредоточенный. Как и всегда…
Наверное, по вертолету долбанули. 
— Три минуты готовность! Зарядить оружие!
Морские пехотинцы встали, и Ирлмайер встал вместе с ними. У него не было никакого оружия… черт, у него вообще не было никакого оружия, даже пистолета! Он оставил все в Берлине, а сейчас готовился высадиться на враждебной территории с голыми руками!
Вертолет внезапно шатнуло — он не удержался, но опытные в таких делах морские пехотинцы удержали генерала контрразведки.
— Противодействие! — крикнул кто-то.
Ирлмайер понял, что по ним стреляют. Почему-то стало страшно, хотя он видел мятежи черных в Африке, а страшнее этого мало что может быть.
— Садимся! — заорал старший офицер. — Посадочная площадка горяча как блин на сковородке! Пулеметчикам — приготовиться!
Начала открываться аппарель — и стало видно, что по ним ведут огонь трассирующими, и по огневым точкам — кто-то тоже ведет огонь…
Это было настоящее пиршество адреналина. Морские пехотинцы — чертовы сукины дети, они существуют для того, чтобы высаживаться на необорудованный берег, вести бои в окружении и на прижатых к воде плацдармах, против превосходящих сил противника. В отличие от Рейхсвера окоп для них — роскошь, а не обычное дело. Так что живут они по принципу «если умирать, то умирать весело»…
Вертолет ударился оземь, удар отдался во всем теле, и Ирлмайер подумал, что они потерпели аварию, все-таки удар был очень сильным. Но потом морские пехотинцы побежали вперед, через десантную аппарель, и стали высаживаться через оба боковых люка, и Ирлмайер понял, что это была такая посадка.
— Построение клином!
— Бегом, чертовы дети! Бегом! Занять позиции!
Как оказалось, пилоты вертолетов, понимая, что каждая минута в воздухе может означать смертельную опасность, решили пойти на риск и просто посадили машины на необорудованные площадки. А лучшая необорудованная площадка — ведущая к вилле дорога. Зато теперь сбить вертолеты было никак невозможно, и шестьдесят морских пехотинцев Кригсмарине были на земле и сражались…
Рядом кто-то плюхнул на землю что-то тяжелое.
— Проверь наименьший прицел.
— Есть.
— Осветительный!
Понк — есть накол. С хлопком вылетает мина. Пулеметчики ведут огонь, прикрывая вертолеты и развертывание.
— С дороги, герр генерал!
Ирлмайера весьма невежливо отодвинули в сторону. Мимо пронесли какую-то дрянь, сильно похожую на автоматический гранатомет…

Конечно же, граничары долго не сопротивлялись. Это были наемники, в основном прошедшие Иностранный легион, а теперь работающие за деньги. Человек, работающий за деньги, не торопится умирать, он мыслит совершенно по-другому. Ему надо остаться в живых, чтобы зарабатывать и дальше, для него время — деньги…
После того как установленный на сошки автоматический гранатомет изрыгнул первую порцию гранат, со стороны противника взвились одна за другой три белые ракеты. На международном «арго» наемников и солдат удачи это предложение выйти и поговорить…
Морские пехотинцы уже заняли достаточно устойчивые позиции, перезарядили свое оружие и готовы были стрелять. Автоматический гранатомет был нацелен на виллу, готовый выкосить осколками все, что будет в радиусе трехсот метров перед ним. Вертолеты оставались на земле, но турбины вращались на холостом ходу.
Ирлмайер, до этого остро ощущавший свою ненужность, понял, что пришло его время. Время разговора, который многое прояснит.
Один из сержантов морской пехоты постучал ему в грудь, проверяя, на месте ли бронежилет. Бронежилет был на месте.
— Все будет в порядке, герр генерал. Хайнц и я пойдем с вами. Если что — просто падайте на землю и предоставьте нам делать свою работу.
Ирлмайер вопросительно посмотрел на сержанта:
— Пистолет есть?
— Конечно, герр генерал.
Сержант протянул семнадцатизарядный «вальтер» с выступающим вперед стволом с нарезкой под глушитель. Пистолет этот отличался дорогим покрытием, которое испытывалось сотнями часов в солевом тумане, от этого покрытия пистолет был шершавым.
Ирлмайер сунул пистолет за ремень.
— Оставаться на месте.
— Но… герр генерал, по правилам с каждой стороны идут по трое.
На сей раз начальник Гестапо взглянул так, что много чего видавший в Африке сержант морской пехоты отступил на шаг.
— Правила устанавливаю я. Убьют — стреляйте…
По правде говоря, Ирлмайер предпочел бы, чтобы его пристрелили. Если его сейчас пристрелят — он уйдет героем. Если останется в живых — останется жить неудачником. «Неудачник» — самое страшное для него слово. Неудачник.

Вертолеты появились со стороны моря.
Для бойца военно-морского спецназа вертолет — самый страшный враг: на вертолете может быть погружная ГАС, которую не обманешь, и чтобы убить его — достаточно будет бросить в воду несколько гранат. Подводный взрыв — страшная штука, все видели, что бывает при несчастных случаях. Один раз какой-то придурок дайвер решил исследовать днище крейсера… он не знал, что по правилам каждые полчаса с борта бросают несколько гранат. Когда его вытащили и разрезали акваланг, кровь текла из всех отверстий тела…
Они уже думали, что все обойдется и им останется только встретить десант и навести его на цель, как вдруг они услышали вертолеты. Низкий, почти на грани слышимости рокот, какой издают только большие и тяжелые машины.
— «Сикорские»… — определил Поручик, — морпехи, мать их.
Морпехи были второй волной высадки, они закреплялись на берегу, когда «морские котики» уже отбили плацдарм. Однако в последнее время морские пехотинцы создали свои части специального назначения, уже в Персии проявившие себя. В отличие от обычных частей, они перемещались налегке и каждая часть морской пехоты могла быть перемещена на любое расстояние после двадцати четырех часов сборов. В отличие от парашютистов, они прекрасно чувствовали себя на воде и лучше умели десантироваться с вертолетов. А в отличие от «морских котиков», их было просто много, целые чертовы батальоны морских пехотинцев, которые возомнили, что шесть месяцев тренинга помогут сделать из них диверсантов. Поэтому отношения между «морскими котиками» и морскими пехотинцами были неважными.
— Включить приводной маяк?
Светляку что-то не нравилось.
— Нет, не надо.
Он снова набрал номер, рискуя, что кто-то его засечет.
— Салам на приеме.
— Салам, это Светляк. У нас есть развитие, повторяю: есть развитие.
— Слушаю.
— Слышу два вертолета типа «Сикорский — восемьдесят», идут с запада, повторяю: два вертолета с запада. У них есть наши позывные или что-то в этом…
— Светляк, наши только собираются взлетать, повторяю: только собираются взлетать!
Черт… 
Впереди словно падающая звезда, ракета прочертила небосвод и ударила в стоящий на площадке изящный гражданский вертолет. Тот исчез в огненном облаке, полетели во все стороны куски.
— Ложись!
«Морские котики» накрылись маскнакидками и замерли…

Вертолеты были все ближе, они уже оглушали грохотом. Ветер от лопастей старался вырвать накидки, свистели пули — со стороны виллы вертолеты подвергались обстрелу. У морских спецназовцев существовала своя процедура инициации, аналогичная тому, как у парашютистов и в пехоте новобранцев кладут под БТР или танк. У них это делается так: новобранцам завязывают глаза, причем так, что сразу не развяжешь, — и скидывают с вертолета с высоты несколько метров в воду, да еще ночью. Пусть руки свободны — связывать слишком опасно, — но нужно не травмироваться при контакте с водой, всплыть, сорвать с себя мокрый колпак, продержаться на воде пятнадцать минут и дождаться, пока на дежурящих поблизости лодках включат маяки и начнут собирать новобранцев. На самом деле это не так опасно: у каждого курсанта есть радиомаяк, а в воде, на глубине нескольких метров, дежурят инструкторы. Но все равно трудно не впасть в панику, когда тебя просто выбросили в воду с завязанными глазами черт знает где. Кто впал в панику — спецназу не нужен.
«Дорога, — вдруг понял Светляк, — они садятся на дорогу. Больше им просто некуда сесть».
Вертолеты сели, судя по грохоту, где-то рядом с их головами, а потом — покатился шквал огня, несколько пулеметов и штурмовые винтовки. Огонь вели в сторону виллы, значит, от них. Теперь главную проблему представлял экипаж вертолета. Точнее — посадочная группа безопасности. Если эти уроды, кто бы они ни были, знают свое дело — они обязательно будут. Три или четыре бойца, которые при любом раскладе останутся у вертолета и будут защищать его, пока он на земле. В штате вертолетного полка таких групп нет, но любой командир, который прошел через локальный конфликт и совершал посадки в местности, которая неизвестно чья, не полетит, пока не договорится о группе безопасности, пусть и временной.
Связи нет. Только идиот будет рисковать сейчас со связью. Два неизвестных вертолета сели почти что им на головы. Здорово…

Трое граничар — сходились всегда по трое, тоже обычай «джентльменов удачи» — с удивлением смотрели на подходящего к ним человека. Одного…
— Здраво… — поздоровался граничар на своем языке, когда немецкий переговорщик был совсем рядом.
Генерал Ирлмайер только коротко взглянул на него:
— Отойди.
— Ты не у себя дома! — ответил опешивший от такой наглости граничар.
— Попробуй сказать это еще раз, и дома не станет у тебя.
Граничар разозлился. Как и представители любой малой нации, он был болезненно обидчив и самолюбив.
— Эй, какого черта? — Он схватил немца за рукав. — Кто ты такой, чтобы распоряжаться здесь? Это наша земля, и тебе придется ответить за то, что ты сделал на ней. Ты что думаешь, ты тут хозяин, мать твою?!
Ирлмайер остановился.
— Еще раз упомянешь мою мать или мою страну, свинопас, и окажешься в концлагере или где похуже, доходит? Если ты еще не понял, мы Рейхсвер, армия Священной Римской Империи! Если хочешь идти на нас войной — удачи тебе…
Граничар неохотно признал поражение.
— Что тебе нужно?
— Не тебе, а вам — это первое. Второе — генерал Младенович здесь?
— Так точно, здесь.
— Мне надо поговорить с ним. Он мне… — Ирлмайер немного замялся, подбирая нужное слово, — должен. А долги надо возвращать.
— Мы вас проводим.
— Нет-нет, стой здесь. Не нервируй снайпера.

Вилла — Ирлмайер был здесь два раза, оба раза недолго — оказалась покалечена градом пуль, отметки хорошо виднелись на белых стенах даже ночью. Часть освещения была разбита вместе со стеклами, часть еще действовала. В лазурной воде верхнего бассейна — а тут их было ровно три — лежал труп, и кровь от него в воде висела черным облаком.
Плохо. Плохо. Все плохо. Хуже всего то, что ты не создаешь историю, а всего лишь пытаешься разгрести то, что натворили другие. Идешь по чьим-то кровавым следам.
Ирлмайер вошел в дом, где у окон под прикрытием бетонных стен занимали позиции граничары, охранники Младеновича. И никто не посмел остановить его.

Генерал Анте Младенович, солдат, националист, возможно, что военный преступник, контрабандист, специалист по улаживанию дел, неважно каких и какими методами, любитель женщин на сорок лет моложе себя, сидел в кресле в своей военной форме. На столе лежал заряженный автомат, и рядом с ним — огромная сумка, застегнутая на молнию. Он и не пытался сопротивляться — в отличие от своих граничар, знал, что уже бесполезно.
Тело так и лежало на ковре. Тело в сутане. Его не убрали. Ковер впитал кровь, хотя уже попахивало…
Доктор Манфред Ирлмайер прошелся по кабинету, ногой перевернул лежащее на ковре тело. Подслеповато вгляделся.
— Вот ты и получил свое… — пробормотал он по-немецки.
— Что? Что вы сказали?
— Да так. Мысли вслух, генерал. О бренности нашего земного существования.
В пролом в бронированном окне несло гарью.
— Полагаю, господин генерал, нам есть о чем поговорить, не так ли…

— Так, значит, вы не знаете, каким образом в Риме оказался готовый ядерный заряд? — уточнил Ирлмайер, пристально глядя на собеседника.
— Говорю вам в который уже раз… — с отчаянием в голосе проговорил Младенович, сильно постаревший за несколько часов, может, даже за несколько минут штурма, — я не знаю, как это оказалось в Риме. Не знаю, что и как там взорвалось, не знаю! Можете проверить меня на детекторе, вколоть скополамин — я отвечу вам то же самое: я не знаю. Господи, я почти сорок лет в армии. И знаю порядки. Зачем мне связываться с ядерным оружием, разве я не знаю, что за это бывает?
— Ну… жадность, для примера.
— Никакие деньги не стоят человеческой жизни. Тех, кто замешан в подобном, казнят без приговора…
Почему-то Ирлмайеру хотелось поверить. Хотя бы потому, что в Берлине речь пойдет уже о его виновности и его ответственности за все это. Они были как бараны — висящие за одну ногу…
— Еще раз. Вы возили уран?
— Да. Говорю же вам, да!
— Откуда?
— Тайные прииски. Конго. Те края…
— Какой чистоты обогащения?
— Пять процентов. Пять процентов…
— Что ты мне врешь! — заорал Ирлмайер. — Где ты его обогащал, говори! Как он мог взорваться с таким обогащением?
— Я не знаю. Это реакторный уран, мы транспортировали его только потому, что он был на рынке и стоил дорого. Ну, подумайте, как бы мы построили обогатительную фабрику? Где? Это же сотни каскадов! Для того чтобы ее питать, нужна целая электростанция!
— Тогда что же взорвалось?
— Я не знаю… Поймите, я просто зарабатывал деньги.
— Хорошо. Ты делился с Ватиканом?
— Нет. Не делился. Тут не было их доли. Просто расчеты шли через банк Ватикана.
— Кто покупатели?
— Ну…
— Говори. Не выводи из себя.
— Два покупателя. Один из них «Арева».
— «Арева»?! Врешь!
— Богом клянусь!
«Арева». Черт возьми, «Арева»! Французская ядерная компания полного цикла! 
— Зачем им?
— Для реакторов. У них есть реакторы. Им нужно топливо.
— Где они забирали?
— В Африке. Всегда в Африке. В пограничной зоне, в пустыне.
— Так, ладно. Второй покупатель кто?
— Группа «Фокус».
— Что за группа «Фокус»? Кто они?
— Я не знаю… — сказал Младенович, — платили всегда вперед… У меня остались документы.
Ирлмайер протянул руку.

— Личный номер — ноль-ноль-ноль-три-три-пять-семь-Берлин, проверьте.
— Ноль-ноль-ноль-три-три-пять-семь-Берлин. Подтверждено. Слушаю вас.
— Группа «Фокус»… Налоговый номер один-восемь-дробь… — Ирлмайер продиктовал тринадцатизначный общеевропейский налоговый номер. — Мне надо знать все об этой компании. Кто собственники, чем занимается, какие доходы и имущество задекларировала. В общем — все.
— Яволь, герр генерал.
— Жду.
Ирлмайер отключил голосовую связь, вышел в Интернет. «Арева». «Арева»…
Что-то вертелось в голове.
«Арева»… Публичная компания, созданная правительством Франции на основе «Техатома» и нескольких других компаний, ведущих работы по схожей тематике. Акции размещены в Йоханнесбурге. В собственности восемь действующих реакторов мегаваттного класса, отличная исследовательская база. Строили атомные электростанции тем же бурам, обойдя германскую «Дегусса-Атом». Под эгидой этих же компаний ведется работа по французскому ядерному оружию. До сих пор его наличие категорически отрицалось французской стороной, это было понятно. Франция, то есть Африканская Франция, даже не всеми государствами была признана, а тут неконвенциальное оружие, нарушение запрета на распространение — по сути, повод для войны! Но германская разведка знала, что ядерное оружие есть. От восьмидесяти до ста пятидесяти зарядов килотонной мощности, наличие зарядов мегатонной мощности не подтверждено — но им они, скорее всего, и не нужны: нет носителей. Носители — три ударные подлодки типа «Редутабль» и авиационный компонент. Североамериканские истребители — бомбардировщики «Fill», переделанные в качестве носителей тактического ядерного оружия. Наземный компонент — устаревшие ракетные комплексы типа «Онест Джон», также североамериканского производства. Велись работы по крылатым ракетам с тактическими ядерными боезарядами — американцы поопасались передавать крылатые ракеты, способные нести такого рода заряд. Все это было угрозой для Священной Римской Империи, но угрозой довольно-таки спорной, ядерное оружие служило Франции для того, чтобы немцы просто не разобрались с ней. «Арева»… почему французы покупают чужой, да еще и нелегальный желтый кек, у них же есть рудники, им могут продать желтый кек буры! Для чего им связываться с откровенно криминальными поставками?
— Я честно…
— Извольте заткнуться.
«Арева». Почему французы?
Зазвенел звонок. Ирлмайер схватил трубку.
— На связи.
— Герр генерал, группа «Фокус».
— Диктуйте.
— Объявленный капитал пятьдесят миллионов марок. Штаб-квартира — Париж. Размещение ценных бумаг — Франкфурт-на-Майне, Цюрих, Йоханнесбург. Размещено пятьдесят миллионов голосующих акций по пять рейхсмарок каждая, все акции номинированы в рейхсмарках. Текущий курс по Франкфурту…
— Кто владелец, чем занимаются… — перебил Ирлмайер.
— Занимаются в основном грязными производствами, активно работают на африканском континенте. В собственности несколько гелиополей, комплексы по добыче и опреснению, металлургические комплексы…
— Кто владелец?
— Контрольный пакет распылен, герр генерал. Но держателем двух крупнейших пакетов — как указано, номинальным держателем — является Банка ди Рома.
В ушах словно звенел комар.
— Еще одно задание.
— Слушаю, герр генерал.
— Французская атомная группа «Арева». Проверьте структуру собственности. Мне также нужны крупные инвесторы… посмотрите бухгалтерскую отчетность, в общем. Где они кредитуются. И побыстрее.
— Немедленно, герр генерал.
О, современные технологии, что бы мы без них делали! В семидесятые для этого пришлось бы посылать официальный запрос и ждать ответа. Сейчас достаточно просто зайти на сайт Йоханнесбургской фондовой биржи под паролем и логином инвестора на страницу раскрытия информации. Любой эмитент, тем более такой крупный, как «Арева», помещает там бухгалтерскую отчетность и полдесятка различных отчетов, включая отчет о социальной ответственности и отчет о защите окружающей среды. Нужно уметь их читать и сопоставлять одни данные с другими. В век Интернета хорошая бухгалтерская отчетность значит много больше требований секретности.
Телефон зазвонил вновь.
— Ирлмайер.
— Герр генерал, контрольный пакет акций в руках правительства так называемой Франции… — Немец не мог ответить по-иному. Тем более немец, находящийся на службе и говорящий с одним из высших руководителей системы безопасности Рейха.
— Остальное?
— Распределено между инвесторами. Согласно уставу, ни один инвестор не может консолидировать в своих руках более пяти процентов голосующих акций «Аревы».
Ирлмайер закусил губу. Все было не так, как он рассчитывал.
— Проверь облигации. Кредиты. Кто им давал кредиты? Кто андеррайтер по облигационным выпускам? Там есть Банка ди Рома?
— Минуточку. Кредиты они не обязаны раскрывать, кроме основных параметров, но подписные книги на облигации доступны в Сети. Да… по всем последним выпускам облигаций основной андеррайтер — Банка ди Рома, вы угадали.
Ублюдок…
Он не смог прямо купить компанию по причине законодательного запрета, но, не сумев войти в дверь, он залез в окно. Очень просто — предложив снабжать компанию деньгами. Мало кто возьмется кредитовать или организовывать выпуски облигаций компании, которая находится в стране, не признанной Священной Римской Империей, находящейся в перманентной войне с первой державой мира и объекты которой будут целями в первую очередь. Да даже без войны… банкиры ведь не дураки. Если станет известно о незаконных покупках желтого кека, о незаконных работах по созданию ядерного оружия — первой попадет в санкционный список именно «Арева», и тогда о возврате денежек можно забыть… по крайней мере о быстром возврате. Кто из банкиров сознательно пойдет на риск?! Да тот, кому нужна атомная бомба!
Барон Карло Полетти… 
— Что?
— Барон Карло Полетти. Ты знал его?
— Нет…
— Врешь. Идиот, ты опять врешь! Неужели ты не понял, не время играть в игры!
— Вообще-то… — генерал замялся, — говорили, что Банка ди Рома принимает деньги и не особо следит за их чистотой. Только большие, очень большие деньги, мелочь им не интересна. Я сам разместил там деньги… надеюсь что-то еще получить.
Ирлмайер едва не расхохотался. Он знал генерала… но мелочным его никогда не считал. А оказалось, он мелочный. И глупый.
Ирлмайер понимал самое главное, что надо понимать в таких играх. В дилемме «деньги — власть» на первом месте всегда власть — если это, конечно, настоящая власть. Деньги… это так, бумажки, и потерять их легче, чем ты думаешь. Тот, у кого власть, тот устанавливает правила игры. А это — самое главное.
— Поедешь со мной. Ты понимаешь, что просто так это все не кончится.
— Но я не против Рейха!
Ирлмайер подошел ближе.
— Да. Точно. Будь убедителен, друг мой. Как ни мерзко это признавать, мне это сейчас не менее важно, чем тебе. Будь убедителен…
Вместе они вышли из здания. Ирлмайер забрал автомат и повесил его на плечо… не потому, что ему нужно было оружие. Просто из этого автомата было совершено убийство — и он забрал его чисто машинально, как полицейский, чтобы это убийство расследовать… или скрыть.
Граничары, видя, что защищать некого, совсем поникли духом.
Подошел Секеш, коротко поклонился:
— Я вам нужен, экселленц?
— Там комната, приберись, — приказал Ирлмайер, — сумка на столе, захвати ее с собой. Приберись и уйдешь со второй группой.
— Есть.
Подошел и командир отряда морской пехоты, отсалютовал:
— Мои приказания, герр генерал?
— Одна группа возвращается на авианосец. Другая остается здесь до особых распоряжений. Подчиняетесь Секешу как мне. Мне нужно восемь человек.
— Слушаюсь!
Ирлмайер привычным жестом полицейского положил руку на плечо Младеновичу, показывая, что тот уже не свободен. Мелькнула мысль, что, если бы он так и оставался полицейским, а не лез в разведку, все было бы лучше и для него, и для Рейха. Но в Африке нельзя быть полицейским и не быть разведчиком, а потом…
А то, что с нами будет потом, — все это будет потом…
В сопровождении морских пехотинцев из сопровождения они поднялись к вертолетам. Вертолетчик заметил их, отсалютовал. Один из морских пехотинцев показал жестом: взлетаем, готовься к взлету. Пилот кивнул.
«Сикорский» на земле — здоровенная корова, внутри темно, как, хм… в тоннеле, в десантном отсеке сиденья, часть вооружения, ящики с боеприпасами или еще с чем, пилотская кабина далеко, и она отделена от десантного отсека перегородкой. У самой аппарели их встретил один из бойцов посадочной группы, у него в руке была старая, но действенная винтовка «Эрма G8», которая могла использоваться и как снайперская, и как пулемет. Он отступил в сторону, чтобы дать возможность подняться в салон…
Ирлмайер так и не понял, что произошло. Все было нормально — более чем нормально. Он усадил Младеновича ближе к кабине, приковывать наручниками не стал… да и не было у него наручников, а просить у морских пехотинцев одноразовые он не захотел. И тут сзади кто-то задал на повышенных тонах вопрос, он не успел даже осознать какой. Потом треснули выстрелы, как разряд молнии, коротко и сухо. На выстрелы у прошедшего Африку человека реакция однозначная — Ирлмайер упал на пол десантного отсека, потянулся за пистолетом. Но тут кто-то ударил его, да так, что свет в глазах померк, а потом снова начали стрелять…

Когда говорят: «Выхода нет», — не верьте. Выход есть всегда. Просто он такой, о котором голова думать отказывается.
А в спецназ берут людей, для которых слова «выхода нет» являются запретными. Чтобы отсеять тех, кто считает по-иному, устраивают испытания. Часто с попаданием в полицию, самым настоящим. Тот, кто сумел скрыться от полиции, попадает на губу, и там уже за него берутся по-настоящему. Задача одна — не сломаться и ничего не сказать.
Так и тут. На самом деле выходы были. Первый — попытаться скрыться, при большой вероятности, что в процессе этого тебя заметят, не те, так другие. Второй — сдаться, что недопустимо само по себе. На это тоже есть испытания. Одно из них — курсантов с голыми руками бросают в яму с нечистотами, глубиной пять метров. Единственный способ выбраться — сделать «лесенку», при этом все будут в дерьме. Если кто не догадается или просто побрезгует — тот может сидеть в яме до скончания века, и единственный способ выбраться — крикнуть, что ты не «тюлень» и уходишь с курсов. Еще одно испытание — подводный лабиринт. С аварийным комплектом курсанта сажают в лабиринт труб, затапливают их водой и приказывают ползти вперед, чтобы выбраться. Когда выход совсем рядом, курсант обнаруживает решетку. О которой его никто не предупреждал. В аварийном комплекте запаса воздуха хватает на тридцать минут, решетку убирают через пятнадцать. Сдавшим считается тот, кто боролся до конца: осматривал решетку, пытался перепилить ее пилкой водолазного ножа, подал сигнал на поверхность. В спецназ берут только тех, кто не умеет сдаваться. Кто будет драться до конца, даже если шансов совсем нет.
Командир группы дождался, пока бой разгорится в достаточной степени, чтобы заглушить лишние звуки, а пулеметчики, которые собрались у аппарели, отвлекутся и потеряют бдительность. На пальцах объяснил ситуацию — по два человека на вертолет.
Надо быть настоящим отморозком, чтобы вчетвером пытаться захватить два транспортных вертолета. К счастью, это были экипажи чисто «морские», они базировались на ТДК и давно не летали в зоне боевых действий. Нормальной охраны на земле не было, только бортовые пулеметчики, решившие покурить и потрепаться.
Командир группы достал небольшую трубку, которые у них были у каждого. Длиной примерно тридцать сантиметров, тонкий стальной лейнер и прочный пластик поверх. Вложил в нее пулю — пластиковую муху, переделанную наживу для рыбаков. Только вместо крючка — жало с сильнейшим снотворным.
Немцы бакланили  о своем и просто-таки напрашивались. Все-таки террор в Африке совсем не такой, как на Востоке, и потому расслабились. За расслабуху платят собственными жизнями, но не в этот раз. Глушители были у каждого — спецназ немыслим без глушителей, и разбросать их одной очередью — для этого даже по одному, а не по два человека на вертолет достаточно. Но что потом? Если бы это были англичане — командир группы не мешкал бы ни секунды, но… немцы. Они жили рядом, они тренировались вместе, среди офицеров было много немцев, предыдущий командующий Силами специальных операций был прибалтийским, остзейским немцем. Как бы ни повернулось дело потом — немцы узнают о том, что русские убили немцев. Русские солдаты убили немецких солдат, из засады и в достаточно спорной ситуации, даже не в бою. Рано или поздно немцы придумают, как отомстить, и отомстят. Достаточно напутать со смесью или с параметрами декомпрессии во время совместных учений — смерть такая, что и врагу не пожелаешь, и ничего не докажешь. Дело пойдет дальше. Будет хуже жить всем, и все из-за одного его решения. Так что лучше, если немцы узнают, что русские даже в такой ситуации помнили о дружбе до тех пор, пока это было возможно.
Он поднял трубку и направил на ближайшего.
Сами немцы и в самом деле расслабились.
В экипаже «Сикорского», который на деле «мессершмит», пять человек летного персонала и два — наземного. Из летного — пилот, штурман, он же второй пилот, канонир правого борта, канонир левого борта (это тебе флот, а не сапоги) и бортмеханик. С тех пор как на аппарели установили еще один пулемет — он еще и хвостовой пулеметчик, а так он за десантирование отвечает. Полезный член общества, в общем.
В отличие от остальных кораблей Флота открытого моря на «Баварии» экипажи были слабые. Она считалась учебной — и здесь постоянно было полно зеленых салаг. К тому же именно эти экипажи учились скоростному тралению, а не доставке и эвакуации групп за линию фронта. Моряки все-таки достали Ирлмайера — дали ему два наименее опытных экипажа. Не стоило хамить.
На бой смотреть было скучно, тем более что сначала палили по ним, а потом развернули автоматический гранатомет — и бой быстро сошел на нет. Очевидно, сейчас будут переговоры, потом найдут решение. Так что трое канониров собрались перекурить…
— …Так вот, лежу я и вижу: мы с Гретой на Кильской регате. Ее отец кого-то там приветствует, на нас не обращает внимания. Грета смотрит в сторону отца, и вдруг я чувствую, как она кладет мне туда руку…
— Да пошел ты.
— Кильская регата, еще чего придумаешь…
— И тут я чувствую, что куда-то лечу…
— Преждевременная эякуляция, — со знанием дела заявил бортмеханик, старше стрелков на пять лет.
— Нет. Шуцман Адольф. Я сижу на полу, моя кровать перевернута, а он стоит и орет: «Подъем, скотина!»
— Ха-ха-ха…
Это действительно было смешно. Вот только… рассказчик поперхнулся, закашлялся…
— Эй…
И начал вдруг как-то ложиться… прямо на аппарель.
— Чего с тобой? Эй, Клейн! Поперхнулся, что ли?
— Подожди…
Бортмеханик включил фонарик, засветив зрение, ослепив и себя, и товарища. Канонир правого борта был белый как мел.
— Что с ним?
Палец к артерии — пульс есть.
— Аптечку.
Две тени были уже совсем рядом. Два на два — любо плюнуть, снятие часового — едва ли не первое, что изучают. Гораздо сложнее — снять врага так, чтобы он остался жив…
Несколько секунд — и вот в отключке уже трое. Одна тень проникает в вертолет. Другая тащит лежащие на аппарели тела дальше…

— Хенде хох!
Вертолетчики — каста что в армии, что на флоте особенная.
Вертолет — едва ли не самая сложная техника для использования. Пилотирование боевого вертолета официально считается самой сложной дисциплиной, пилот боевого вертолета имеет жалованье больше, чем летчик истребителя. Поэтому за штурвалом вертолета встречаются даже генералы, полковник или старший майор (подполковник) в качестве командира экипажа — дело обычное. И тыкать пистолетом в лицо — этого нельзя делать, даже если ты враг.
Пилоты вертолета находились на месте, потому что устав запрещал им сходить с места и покидать машину. Первый пилот полковник Шталмайер как раз грыз подсоленный сухарь, чтобы перебить аппетит, а штурман майор Гауге решил перекусить по-взрослому. Как раз за рагу из термоконтейнера принялся, и тут…
— Что?
— Ни слова по рации, все равно бесполезно! Тревожная… у вас нет.
— Какого черта?! — Шталмайер бросил недогрызенный сухарь в приоткрытый блистер.
— Не двигайтесь, иначе смерть.
Неизвестный протянул руку и выдернул оружие самозащиты — пистолет-пулемет «МР7А1» из кобуры на груди полковника. Пилоты носили такое оружие на груди, оно должно было им помочь, если собьют над вражеской территорией, продержаться до подхода спасателей.
— Франк!
Гауге попытался одновременно ударить неизвестного и не выпустить рагу, но неизвестный ударил майора согнутым локтем по голове и также лишил его оружия.
— Что происходит?!
— Происходит то, что вертолет захвачен. Будете делать то, что говорят, — останетесь в живых. Если нет…
— Что он говорит?!
— Черт, больно…
— Вертолет захвачен. Мы не хотим убивать вас. Нам надо просто убраться отсюда, ясно? Вывезете нас — и все будет нормально.
— Что? Куда вывезете?
— Пункт назначения я вам скажу позже.
— Вашу мать, это какая-то проверка? Вы что, идиот?
В десантном отсеке был кто-то еще. Он услышал голос, но неизвестный говорил, смотря на них.
— Все чисто. Трое упакованы.
— Вторая птичка?
— Сигнал получен. Я в отсеке.
— Переоденься. Один ростом с тебя. Сыграем.
— Есть.
Пилот вспомнил этот язык — русский! Русский надо было знать. Русские были союзниками.
— Что вам нужно? — спросил он по-русски. — Это вертолет германского флота, вы понимаете это?
— Еще как понимаю, полковник, — неизвестный ответил тоже на русском языке, — я же сказал, нам надо убраться отсюда. Вывезете нас — и останетесь живы сами. Нет…
— Да пошел ты! Хочешь — убей меня, кусок дерьма. И кто тогда поведет вертолет? Тебя просто пристрелят как собаку.
Неизвестный ткнул полковника стволом пистолета.
— Вертолет подниму в воздух я, полковник. Я умею управлять вертолетом, и мои люди тоже, нас хорошо учили. Возможно, я умею пилотировать не так хорошо, как вы, но все-таки умею.
Можно было не верить этому — мало ли кто что скажет. Но полковник поверил. Потому что краем глаза, только когда поворачивался, в самом начале, заметил, куда бросил взгляд незнакомец, перед тем как начать разбираться с ними. Туда, куда и он сам посмотрел бы, оказавшись в незнакомом вертолете. Запас топлива, температура и обороты турбины, горизонт смотреть смысла нет — стоим на земле. Значит, он и в самом деле умеет обращаться с вертолетом и, возможно, при необходимости сам может взлететь. Конечно, по правилам в кабине должно быть двое, но второй только контролирует. Опытный пилот вполне способен взлететь в одиночку.
И неизвестный странный, не похож на бандита. Правильные фразы, богатая лексика — это либо его родной язык, либо он его очень хорошо учил.
— Что замолчали? Обдумываете свое положение?
— Нет.
— И правильно. Нечего тут обдумывать. Бывают ситуации, когда надо просто подчиниться. И это — не самая худшая из них…

Мы опоздали. Сколько раз нам вбивали в голову в училище: опередил — победил! Если хочешь победить — опережай противника, кто опережает, тот назначает будущее. Но здесь мы опоздали, немцы успели первыми, и теперь предстояло расхлебывать заваренную кашу.
Нас было шестнадцать человек, четыре экипажа. Два вертолета «Сикорский-59», легких и скоростных, в специальной комплектации. Самые опытные экипажи, которые только были, в конце концов, это была группа, охотящаяся за генералом Абубакаром Тимуром, лучшие из лучших. И все равно примерно к середине нашего пути до хорватского берега я вдруг понял, что мы реально можем и не долететь.
То, что происходило в воздухе, нельзя было описать словами: немцы как будто взбесились. У них в воздухе было едва ли не полное авиакрыло, мы начали поднимать самолеты вторыми и «потеряли воздух» — теперь его приходилось выгрызать, милю за милей. Встав в оборонительный порядок, немцы методично, раз за разом, применяли все приемы, какие раньше применялись только к врагам. Начиная от демонстративного перевода радара в режим прицеливания, отчего «Наташа» сходила с ума, и заканчивая активным маневрированием в опасной близости, особенно опасным от того, что дело происходило ночью. Доставалось и вертолетам — в отличие от самолета вертолет вполне можно сбить сильной струей воздуха от пролетевшего в опасной близости реактивного истребителя. Произошло нечто такое, что привело обычно невозмутимых тевтонов в ярость.
Почему-то вспомнилось высказывание великого испанского писателя Бальтасара Грасиана-и-Моралеса. Он сказал: «Худшие враги — из бывших друзей: бьют по твоим слабостям, им одним ведомым, по наиболее уязвимому месту». Есть и еще одно высказывание великого итальянского политика и властителя из Средневековья Козимо Медичи: «Сказано, что мы должны прощать своих врагов. Но нигде не сказано, что мы должны прощать своих бывших друзей». Все это — об одном и том же. Нет худших врагов, чем бывшие друзья, и дело не в знании их слабых мест, а в той ярости, которую они испытывают при осознании того, что они — бывшие. Эта ярость, вызванная иногда предательством, иногда интригами, иногда простым недопониманием, столь ужасающа, что под влиянием ее могут быть приняты самые ненормальные решения. После которых пути назад уже не будет.
Только очень близкие или в чем-то схожие люди могут смертельно ненавидеть друг друга, остальным друг на друга просто плевать. 
— Вижу берег!
— Берег, готовность!
Может, хватит, а? Как говорил один киногерой, хороший дом, ласковая жена — все, что нужно, чтобы встретить старость. Я уже на несколько лет переслуживаю, я не имею права числиться в боевых подразделениях и остаюсь в боевом составе флота исключительно благодаря оговорке, что на лиц адмиральского звания положение о предельной выслуге не распространяется. Наверное, тот, кто составлял этот «табель о рангах», не думал об адмиралах, которым нет и сорока, которые почти все звания получили досрочно, которые, вместо того чтобы корабли водить, хорошо знают, как их топить, причем в одиночку, и которые… Да черт с ним, вопрос в том, зачем ты здесь. Боишься собственной старости? Не понимаешь, что рано или поздно уставшая сталь даст излом и ты подставишь тех пацанов, которые идут в одной связке? Надеешься их чему-то научить? Неужели ты думаешь, что тех, кто прошел Персию, кто высаживался на крышу энергоблока штурмуемой экстремистами электростанции, кто ходил за линию фронта во время восстания Махди, кто охотился за самыми опасными террористами из всех, каких только знала история, — неужели ты думаешь, что сможешь их чему-то научить? Мир сейчас совсем другой, и если тебя считают «победителем драконов», так это только потому, что драконы в те времена были совсем другими. Нынешний дракон — немногим больше двадцати, оловянные от ненависти глаза, пояс шахида, который он не снимает ни днем ни ночью, несколько намертво вбитых в подсознание фраз и условных реакций, и ничего сверх этого. И вот таких они брали даже живыми! 
— Господин адмирал.
Я вернулся из мира беспощадных рассуждений в не менее беспощадную реальность. Командир группы сидел напротив меня — в вертолете больше половины мест были свободными.
— Да, слушаю.
— Две минуты до высадки. Прикажете заряжать?
— Заряжайте.
— Зарядить оружие, минутная готовность!
Он посмотрел на меня: я хорошо знал его, а он — меня, не раз виделись и на Сицилии, и в горящем Вашингтоне. Посмотрел так, что мне, право же, стало неловко.
— Ваше Высокопревосходительство, для нас честь идти с вами. Рассказать кому — не поверят.
Да уж. 
— Слушай приказ. Делай свою работу и не обращай внимания на меня, все ясно?
— Так точно!
— Не кричи так. Вертолет перекрикиваешь. Это для меня честь — идти с вами. Вы — будущее, я — уже нет. С нами бог, господа.
— С нами бог, за нами Россия!

Мы совершили посадку дальше от вертолетов, черных махин, едва помещающихся на дороге. С земли — я чувствовал это спинным мозгом — в нас целились десятки стволов, и не меньше — угроза была в небе. Немцы были взбешены, это чувствовалось по их радиограмме, больше похожей на ультиматум и спутавшей нам все карты.
— Дай гранату. Да не ту…
Светошумовая. В отличие от гранат британского образца, наша не цилиндр, а небольшое яблочко, наполовину белое, наполовину черное. Черная часть резиновая, как эспандер, чтобы не глядя определить тип гранаты. Называется «Заря».
— Боевой приказ, пираты. Слушаете?
— Так точно.
— Остаетесь в вертолете, сразу за мной не лезете. Дальше — как внимание будет отвлечено на меня — по обстановке. Можете через люк для лебедки вниз, можете еще как. На меня не смотреть. Если будет совсем кисло — я подрываю гранату, они временно ослепнут, они все будут смотреть на меня. Тут уж не подведите.
— Один человек будет следить за вами. Снайпер.
— Отставить. Их до сотни. Вам нужен будет каждый ствол. Остальное — мои проблемы. Господь с нами.
— Удачи.
Второй вертолет, с группой из восьми человек, ушел дальше. Мы тоже не дураки — он высадит вторую группу из восьми человек там, где это будет целесообразно, там, где они не будут под прицелом с первой минуты высадки. Восемь человек внутри периметра и восемь извне, у которых руки будут свободны и которые могут ударить где угодно и как угодно. У них даже легкий миномет будет. Хоть пару козырей, но мы из колоды достанем.
Вышел через боковой люк. Один. Пошел вперед. В темноте видно плохо, видно только, что вертолеты стоят, плохо освещенные и, кажется, безжизненные. Что, ко всем чертям, произошло здесь?
Одна красная точка… вот уже две. Снайперы. На нервы давят. И мысли разные в голове — от перебора того, что не сделал, до констатации того факта, что пожить-то еще хочется.
— Стоять! Руки вверх.
Я продолжал идти. Медленно, но спокойно, как на прогулке. Девяносто девять из ста, что никто не возьмет на себя ответственность. С французами надо быть в таких случаях крайне осторожными: галльский темперамент, возможен эксцесс исполнителя. Опасаться надо англичан: у них есть привычка без предупреждения наносить сильнейший удар в челюсть и ввязываться в бой, не соизмеряя шансы на победу. Менее опасны североамериканцы, а немец, если не получит приказа, будет лежать до скончания века.
Так я и шел, пока человек из темноты не заступил мне дорогу. Ниже меня, но на немного, видно плохо. Но шестое чувство подсказывает, что где-то я его уже видел.
— С кем имею честь?
— Адмирал русской службы князь Воронцов, честь имею.
— Адриан фон Секеш, нахожусь на службе Его Величества Кайзера, честь имею.
— Вы старший здесь?
— Вообще-то старший по званию, герр адмирал, находится в том вертолете. И не может принять участие в нашей беседе.
— Вот как? Почему бы ему не сделать милость и не выйти к нам?
— Потому что он захвачен, сударь. В заложники.
— Вот как? — Я на самом деле удивился. — И кем же, позвольте поинтересоваться?
— Вами. Точнее, вашими людьми.
Я промолчал, начиная догадываться.
— Вы не отдавали такого приказа, сударь? — проницательно спросил Секеш.
— Я отвечаю за свои поступки и поступки своих людей, милорд. Имеете какие-то требования?
Теперь пришлось помолчать в раздумье уже Секешу.
— Герр адмирал, — сказал он, — здесь нет ничего вашего. Это не ваша земля, это не земля вашего вассала, это не ваше дело — то, что здесь происходит. Клянусь честью, если ваши люди выпустят немцев, которых они удерживают в заложниках, освободят нашу технику — мы позволим вам уйти. Вот наши требования.
— Сударь, — сказал я, — возможно, здесь вас больше, чем нас, но вот насчет акватории я бы не стал так утверждать, скорее наоборот. Я с уважением отнесся к вам и вашим словам, в то время как вы открытым текстом предложили мне спасаться бегством. Мы здесь, мы будем здесь, с этим ничего не поделаете ни вы, ни кто-либо другой. Предлагаю во имя дружбы наших стран, если от нее еще что-то осталось, во имя тех девяноста лет спокойствия, которые нам удалось отыграть у судьбы, допустить меня к вертолету, чтобы я мог поговорить с теми, кто там находится. И не ставить мне условий, которые я не могу выполнить, хотя бы из соображений чести.
Секеш помолчал. Потом отстегнул что-то с пояса, протянул мне:
— Возьмите.
— Что это?
— Фонарь. Пойдете к вертолету — осветите себя. Иначе они будут стрелять…

На самом деле у русских моряков получилось. Почти. Вот это-то «почти» и губит нас.
План был довольно простой. Дождаться, пока в вертолет будут грузиться, после чего просто захватить его и улететь куда нужно. Несколько человек в качестве заложников достаточно, чтобы их не сбили в воздухе. Лишних немцев предполагалось просто оставить на земле, даже не отбирая у них оружия, чтобы они могли выжить. Уже в воздухе выйти на контакт с русским авианосцем или ТДК, совершить на нем посадку. Затем всех немцев передать командованию Флота открытого моря, не поднимая излишнего шума. Технику тоже отдать. Они чисто взяли оба вертолета, ни один из немцев не погиб. Конечно, будет скандал, и большой скандал, но приказ надо выполнять, это все понимают. А немцы не могут не оценить того, что приказ был выполнен минимально возможной силой и без лишней крови.
Но человек предполагает, а бог располагает. Они увидели идущих к вертолету людей, небольшую группу — около десятка человек, которые кого-то вели. Приглядевшись, Светляк понял: джокера. Того самого. Ублюдка, за которым они пришли, который был им нужен. Что ж, господа, извините…
— Ни слова. Можешь поприветствовать их. Одно лишнее движение — и я стреляю.
Шталмайер ничего не ответил. Он начал беспокоить Светляка — замкнулся в себе, резко перестал говорить. Когда человек говорит, он не опасен, если он молчит — значит, наверняка что-то задумал. Но сделать с этим ничего было нельзя, остается надеяться, что немцы есть немцы, рационалисты до мозга костей и они не выкинут ничего такого, в стиле японских самураев.
Группа людей была все ближе. Светляк отступил на шаг назад, его автомат стоял рядом, в темноте кабины его было не видно — по «беретте» сразу опознают чужака, с одного взгляда. В его руке был трофейный «МР7А1», с длинным изогнутым рожком на сорок патронов, из него можно было стрелять с одной руки. В другой руке была светошумовая граната — на случай если начнется пальба в салоне. Взрыв светошумовой оглушит и ошеломит всех и в то же время не причинит никому серьезного вреда. Можно будет тихо повязать всех и приготовиться к обороне.
Шталмайер помахал рукой, ему не ответили. На самом деле он попытался в пределах возможного изобразить условный жест опасности. Этот жест применялся в авиации, точнее, в палубной авиации, и означал неожиданное происшествие, прекратить все процедуры. Проблема в том, что ни Манфред Ирлмайер, ни морские пехотинцы не знали этого знака. Любой другой летчик или матрос палубной команды его бы понял, но не они. Тем более в темноте и тем более — в радости от того, что задание выполнено.
Люди подошли к вертолету. Начали загружаться в десантный отсек. Один из немцев, явно гражданский, конвоировал задержанного — он сел совсем рядом. Светляк сместился к бортовому пулемету, показывая, что он тут якобы при деле, стоит на пулемете.
И тут случилась катастрофа.
Один из морских пехотинцев задержался у аппарели. Он видел перед собой (хотя видел — для той темноты это громкие слова) человека, одетого в экипировку канонира палубной авиации, но только одного. А так как он знал всех канониров этого вертолета, он просто решил перекинуться парой слов, поделиться радостью, так сказать.
— Отто, какого хрена ты стоишь как свинья с початком в заднице? А где Клейн, куда он смотался? Приказано уносить ноги…
И тут морской пехотинец понял, что перед ним незнакомый человек. Да, у него шлем с защитой лица, куртка, оружие — все как надо, но перед ним незнакомый человек. Когда долго служишь или знаешь человека — можешь понять, он это или нет, даже в темноте, по мельчайшим признакам, которые не подделать.
— Ты кто такой? — спросил он.
Человек отступил на шаг и ткнул его пистолетом с глушителем.
— Пошел в вертолет, живо… — сказал он на отличном немецком.
Мелькнула мысль: «Террористы». 
— Что?
— Эй, Франц, какого хрена ты там застрял?! — крикнули из вертолета. — Поднимайся, живо!
Морской пехотинец в этот момент начал действовать, рассчитывая на то, что крик из салона вертолета хоть немного отвлечет внимание террориста. Все-таки их очень хорошо учили, это были солдаты профессиональной армии, солдаты нации, которую называют «нация солдат». Но он не ожидал того, что перед ним будет еще лучший профессионал, с превосходящей реакцией. Как только он попытался схватить пистолет, спецназовец дважды нажал на спуск, и немец рухнул на аппарель. Одна из пуль попала в бедренную артерию, а это верная смерть в течение нескольких минут.
— Что там? Что происходит?! — крикнули из салона.
Стоявший у правого пулемета канонир ударил стоящего перед ним гражданского гранатой по голове, как кистенем, после чего выдернул чеку и отбросил гранату от себя, отворачиваясь. Немцы просто не успели понять, что происходит, до того как взорвалась граната. А после того как она взорвалась, они были уже недееспособны, взрыв в ограниченном пространстве вертолетного салона был такой, что у двоих были серьезно повреждены барабанные перепонки и все ослепли.
— Взлетай, быстро! — рявкнул Светляк по-немецки в кабину пилота и бросился к аппарели, на ходу сшибая оглушенных и ослепленных немцев кого ударом кулака, кого ударом ноги.
Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, что произошло.
— Взлетаем!
Светляк отсигналил другому вертолету фонариком: «Экстренная ситуация, взлетаем». После чего схватил молодого немца, из которого хлестало как из зарезанной свиньи, и, протащив внутрь, бросил его на пол. Как сильно он ранен — было непонятно, в вертолете есть аптечка, но им можно будет заняться только после взлета. Русские все еще надеялись никого не убить.
Снаружи кричали, морские пехотинцы поняли, что происходит что-то неладное, и бросились к вертолетам.
Капитан Лермонтов — а именно он занимал позиции у аппарели первого вертолета — сделал несколько выстрелов из винтовки, которую позаимствовал у одного из немцев, надеясь остановить их хотя бы на несколько минут и заставить залечь. Но это были немцы, точнее — германские морские пехотинцы, которым было не привыкать к быстрому развертыванию и у которых было лучшее оружие из того, какое может дать солдату технократическая сверхдержава. Кто-то из снайперов или назначенных стрелков поймал цель в красное перекрестье термооптического прицела и выстрелил в ответ. Это только в фильмах перестрелки длятся по пять-семь минут экранного времени, на деле все происходит намного быстрее.
Поняв, что происходит, Светляк бросился обратно в салон, наступая на немцев и едва не падая. Если не тормознуть морпехов хотя бы секунд на двадцать — все, крышка. Они доберутся до вертолета и просто задавят числом.
Что справа, что слева — на выносных турелях, удобных для того, чтобы обстреливать землю, — стояли два чудовищных «MG155/2 Рейнметалл-Борзиг». Это тяжелые пулеметы с двумя сменными стволами, один калибра тринадцать миллиметров, другой — двадцать. Гильза одна — и можно выбирать: бронепробиваемость или осколочно-фугасное воздействие по незащищенным целям. Сейчас там стоял ствол тринадцать миллиметров и боеприпасы, предназначенные для стрельбы с воздуха в воду. Раз вертолет исполнял функцию борьбы с минными постановками — канониры учились расстреливать обнаруженные морские мины с вертолета, а потом так и не поменяли боезапас.
Пулемет зарычал, как обозленный морской лев, — и немцы ткнулись в землю, начали расползаться по укрытиям. Все-таки, когда прямо над головой бьет крупнокалиберный пулемет, это сильно.
Пули снайперов ударили по цели, выбивая искры, но в том-то все и дело, что пулеметчик на вертолете был отлично защищен от огня извне. Сейчас разработанная немцами защита сыграла против немцев же.
Быстро они не очухаются.
Светляк метнулся в кабину.
— Взлетай немедленно!
На приборной панели не было ни одного огонька. Шталмайер сидел в темноте, а штурмана не было видно вообще. Как потом оказалось, ему удалось сбежать, и он получил ранение от своих же, пока не разобрались.
— Да пошел ты, — сказал германский летчик, — взлетай, если умеешь.
Ублюдок. 
Надо было выстрелить. Но Светляк не выстрелил. Он все еще хотел решить дело меньшей кровью…
Вместо этого он подбежал к пулемету, дал еще одну очередь, светлячками ушедшую в небо, и что было сил заорал:
— Не подходить! Вертолет захвачен, у нас заложники! Мы убьем их, не подходить!

Подходя к вертолету, я включил фонарик и светил на лицо снизу. Когда-то давно мы баловались так, потом — играли любительский спектакль. В Ливадии нас было около двадцати пацанов и девчонок, и мы разучивали роли и играли любительские спектакли для Их Величеств и других отдыхающих на побережье дворян. Помню, это был спектакль по книге «Дракула» Брэма Стокера, страшная история бессмертного вампира, бывшего трансильванского воеводы Влада Цепеша по кличке Дракула, «дракон». Мы не знали, как нам изобразить вампиров так, чтобы было пострашнее, — и наконец придумали: примотали изолентой небольшие фонарики, чтобы светили вверх, на лицо. Совсем не думали тогда… что потом придется эту изоленту отрывать. Но спектакль отыграли, даже на бис. Кстати, я потом узнал, откуда пошло поверье, что в Трасильвании существуют вампиры. Именно из этой местности пошел бытующий ныне по всей Австро-Венгрии чудовищный обычай мужчинам красить губы ярко-алой женской помадой. Вроде как это обозначало кровь врагов, но в наш развращенный век это могло означать и совсем другое…
У самой аппарели я посветил на погоны, потом на лицо.
— Опознали? — крикнул я по-русски.
— Вы один, Ваше Высокопревосходительство?
Я оглянулся.
— Один.
— Можете идти.
Аппарель застучала под ногами. Вертолет был знакомым — тот же «Сикорский», их кругом полно.
— Капитан Светляк?
— Он самый. Не надо здесь светить, Ваше Высокопревосходительство.
— И не собираюсь. Без чинов. Кто-то ранен?
— Капитан Лермонтов ранен. И один германский солдат был ранен и скончался.
Черт…
— А что во втором вертолете?
— То же самое.
— Капитан Лермонтов, где вы?
— Здесь… — голос у самой кабины. — Выкарабкаюсь.
Я бы не стал это утверждать. Пулевые ранения — коварная штука.
— Здесь неплохая аптечка. Жить можно.
— Я сейчас вернусь.
Я спустился обратно на землю, отошел от вертолета.
— Граф Секеш, где вы?
— Здесь… — он появился из темноты. — Кстати, я не граф. Я бастард.
— Тот, кто служит, кровью подтверждает свой титул, — сказал я, — разве это не так? Мне нужно поговорить с кем-то из дворян. Если это вы, извольте выслушать.
Заминка.
— Я слушаю вас. Как это говорят по-русски… за неимением гербовой…
— Сударь, вы либо дворянин, либо нет, определитесь, — перебил я.
Это непростой выбор, и сказать «я дворянин» не так-то просто. Это накладывает определенные обязательства. Братство дворян — невидимое братство, и если мы говорим, что мы лучше и достойнее простых людей, значит, так и должно быть. Не предай, не урони честь, воюй за свою страну, не солги одному из своих. Дворяне, конечно, есть разные, но среди нас все знают, кто есть кто. Тот, кто предал, становится изгоем для нас и насмешкой, а то и предметом ненависти для простолюдинов.
— Я дворянин по крови, — сказал Секеш, — слушаю вас.
— Сударь, один из моих людей ранен. Нужно эвакуировать его.
— Это невозможно.
— Даю слово чести, мы не будем ничего предпринимать во вред вам.
— Вы не будете предпринимать ничего во вред нам? — издевательски переспросил Секеш.
— Сударь, вы знаете, что произошло в Риме? Это часть Европы, это город, из которого пошла Европа, и он сгорел в атомном огне. Раньше такого не было, а теперь есть, и остается только гадать, где еще взорвется. Долгие девяносто лет мы поддерживали мир, но становится все хуже и хуже. Вы не доверяете нам, а мы — вам. Мы плетем интриги друг против друга, наши улыбки стали лицемерными, а на деле мы только и думаем, как причинить друг другу вред.
— Вы меня этим не купите, — перебил Секеш, — выполните наши условия, никто не пострадает, вот и все. Мне бойня нужна не больше, чем вам.
— Сударь, вы так ничего и не поняли, — сказал я. — И вы, и я дворяне. И для нашей чести будет ущербом отступить. Что для вашей, что для моей. Мы не можем уйти отсюда, пока не разберемся между собой. И сколько бы жизней это ни стоило — это надо сделать. Но скажите мне, разве не в ваших силах сделать так, чтобы между нами было как можно меньше крови?
Секеш промолчал.
— Клянусь, я мог бы сказать, что отдам вам кого-то из заложников, но это бред — торговаться людьми, опускаясь до уровня террористов. Мы просто отпустим их, как только разрешим все вопросы, клянусь…

— Итак? Принимайте решение!
— Хорошо, — сказал Секеш, — эвакуируйте своего человека. На одного будет меньше.
Он не знает, сколько человек в вертолетах, понял я. Не знает. Если бы знал — возможно, пошел бы уже на штурм.
Я подошел к одному из своих вертолетов. Уже привычно осветил лицо.
— Сколько вас?
— Трое.
— Мне нужен санитар. Как будет неразбериха — выметайтесь из вертолета…
«Пятьдесят девятый Сикорский» — черный, как закопченная сковородка, без единого огня, взлетел, давя на уши совсем не обычным для вертолетов шипением — как у электрички, только сильнее. В небе было полно самолетов, и своих и чужих, это было видно по вспышкам сопел.
Я смотрел на все это с аппарели захваченного немецкого «мессершмита». Потом спустился вниз, посветил под днище.
— Убирайтесь. Иначе кину гранату…
Не дожидаясь ответа, вернулся в вертолет. Нажал на клавишу — пошла вверх аппарель, отсекая нас от мира.
— Оружие и бронежилет есть?
— Сколько угодно. Вон там сложено.
Я надел на себя трофейный германский бронежилет, проверил трофейный германский пистолет-пулемет. Взял еще и винтовку, лишней не будет.
Если кто-то думал, что нас станет на одного человека меньше, он сильно ошибался. Я и стану четвертым.
Включил фонарик, посветил по салону: теперь, когда аппарель закрыта, — можно. Черт, и почему я не удивлен…
— Капитан, вы не против нашего небольшого тет-а-тета с этим господином? — Я указал на штатского, держащегося за голову.
— Воля ваша, господин адмирал, извольте…
Мы нашли место ближе к хвостовой аппарели, сели друг напротив друга на откидные сиденья для парашютистов. Они тут побортно, как в самолете, а не вертолете, и ногами не цепляешься…
— С причудами нынче жизнь, господин генерал-лейтенант, верно? — сказал я. — Играет нами как хочет.
— Выпить есть? — поморщился Ирлмайер.
— Извольте. — Я протянул фляжку. Ирлмайер хлебнул из горла, не наливая в стаканчик.
— Коньяк…
— Чем богаты. Предпочитаете рейнское?
— Предпочитаю сдохнуть… — Ирлмайер хлебнул еще, — не возражаете?
— Отчего же, угощайтесь. Мы, русские, люди хлебосольные. Только от радиации это не спасет. Тут нужно красное вино. Старое, доброе красное вино. Один большой стакан вечером, только настоящего. Говорю вам как бывший наместник Персии.
— Спасибо. Учту. Как вы спаслись?
— От людей, которым вы приказали меня убить? Божьей помощью.
— Я не отдавал такого приказа.
— Перестаньте. Я был вам нужен для того, чтобы двери виллы Полетти распахнулись перед вами, чтобы не пришлось их штурмовать. Только для этого. И знаете, за это я на вас даже не в обиде. Работа есть работа. И каждый выполняет ее в меру своей испорченности.
Ирлмайер вернул мне флягу, выхлебав весь обогащенный ионами серебра коньяк:
— Благодарю. Как у нас говорят, самая последняя скотина заслуживает свою кружку шнапса в холодный день.
— Хорошая пословица. Я не могу припомнить русскую, поэтому отвечу итальянской мудростью. Герцога Козимо Медичи Старого. «Сказано, что мы должны прощать своих врагов, но нигде не сказано, что мы должны прощать своих бывших друзей». Как вам?
— Плохо. Не делайте глобальных выводов.
— Глобальных? Увы, сударь, но я их делаю. Атомный взрыв на европейском континенте — что может быть глобальнее? Вы, простите, совсем охренели или как? Только не говорите мне про Персию — я все же бывший наместник Персидский. И нервы у меня не такие крепкие, как тогда. Так зачем вы все это спровоцировали?
— Мы? Да мы пытались предотвратить это! Это вы с Полетти сломали всю игру!
— Как?
— Выкрав сына Полетти! Вы что, не понимаете? Католическая церковь держала за шкирку Полетти, но это она так думала. Потому что мы держали за шкирку Римскую Католическую Церковь! Вы же выбили тот единственный козырь, который позволял контролировать Полетти, после чего все пошло кувырком.
— Зачем вы его убили?
— А вы что, предпочли бы, чтобы он окончательно вышел из-под контроля? На него работал генерал Абубакар Тимур, вы знаете об этом?
— И что?
На самом деле это было для меня новостью, я был уверен, что Тимура укрывает и использует в своих целях Ватикан. И что-то мне подсказывает, что сейчас Ирлмайер не врет. Но я и виду не подал, что это для меня большая новость. 
— Тимур террорист и лидер террористической сети. Полетти оплачивал то, что он творил, от и до. До тех пор пока его сын был у Ватикана, он не трогал Европу…
— А когда его сына выкрали мы, получилось так, что под угрозой террора оказалась вся Европа. Под угрозой исламского террора. Новых фанатиков — асассинов. Где сейчас Тимур — знаете?
— Нет.
— А если бы знали — сказали бы?
— Поверите — сказал бы.
— Нет, не поверю. Потому что вы заврались. Что вам мешало передать нам информацию, когда вы обнаружили особо опасного террориста, на руках которого кровь тысяч и тысяч, нам? Что в этом сложного? Почему вы видите в нас врагов?
— Я не вижу в вас врагов.
— Нет, черт возьми, видите. И видите именно вы. Вы, генерал Ирлмайер, почему-то считаете нас врагами. Вы считаете, что нас можно похлопать по плечу, использовать, оболванить, сказать, какие мы молодцы, но не дать ничего по-настоящему ценного. Только связку пластиковых бус, как дикарям. За что мы заслужили такое отношение?
— Черт возьми, что вы от меня хотите?! — взорвался Ирлмайер. — Я получил информацию о присутствии Тимура только тогда, когда он был далеко от Италии. Только тогда, когда вы уже попытались перехватить его в этой гребаной Франции, — думаете, мы ничего не знаем? Вы устроили стрельбу во Франции, в Риме, в Швейцарии. Какого черта вы делали в Риме, экселленц? Это наша зона влияния.
— Я хочу хотя бы немного правды. Чуть-чуть правды. Если нам лгут, мы начинаем сами выяснять правду.
— Черта с два! Вы полезли в игру, потому что вам нужны были деньги. Свой фунт мяса! И поломали всю игру нам!
— Деньги… А как насчет того, что творилось в Ватикане? А? Вы по-прежнему меня недооцениваете, Ирлмайер. Когда лежал на больничной койке, у меня было время поразмышлять. Как-то так странно получилось, что из Второй мировой победителем вышли вы. Священная Римская Империя. И только за счет того, что сговорились с Ватиканом. Испания — ваш вассал? Ваш. Как она получила преимущественное право на всю Латинскую Америку? В чьих интересах? Знаете, я начинаю думать, что террор на Восточных территориях выгоден вам, потому что спутывает нас по рукам и ногам и не дает двигаться дальше. И это заставляет меня усомниться в ваших словах, что Тимура финансировал барон Полетти, а не Ватикан.
— Не верите мне, спросите его. Вы же за ним пришли?
— Кого — его?
— Генерал Анте Младенович. Наркобарон, поставщик наемников во все страны мира, торговец ядерными технологиями и обогащенным ураном. Пусть он скажет, как и кому он продал обогащенный уран. Это из-за него в Риме сейчас можно ночью читать газету.
— Да пошел ты! — выкрикнул неизвестный, пожилой мужчина. — Сукин сын! Может, рассказать, кто и как принимал у нас наркоту в Европе? Кто сейчас держит порт Могадишо?! А?
— Нет, ты лучше расскажи про то, что творится в Конго, сукин ты сын. Расскажи, ну! Год назад. Группа боевых пловцов, операция по уничтожению дьякона Африкана Макумбы. Вы думали, что уничтожили группу, но они нам кое-что переслали. Успели переслать. Целые ямы, заваленные детскими трупами. Ты использовал детский труд на подпольных урановых рудниках, а когда дети заболевали, ты просто пускал их в расход и сваливал в яму, вот что ты делал!
— Нет, лучше ты расскажи! Как ты продвигал в Папы этого педераста Коперника! Как ты готовил убийство Папы! Как вы продавали мне самое современное оружие, с тем чтобы наемники, которых я отправлял в Африку и Латинскую Америку, не испытывали в нем нужды! Хочешь сказать, что ты не имел отношения к тем детям? Нет, имел, мать твою! Чистеньким не выйдешь, гад!
Младенович, если я правильно запомнил, добавил еще несколько нецензурных слов на хорватском. Он родственный русскому, и хоть я его не знаю, но мат разберу.
Ирлмайер решил не продолжать. Пожал плечами.
— Какие-то у нас затянувшиеся посиделки. С инфернальным душком.
— Да, серой пахнет. Сел обедать с дьяволом — готовь большую ложку.
— Как вы предполагаете решать проблему? — Ирлмайеру все это надоело, но и сказал он немало. — Сколько мы будем так сидеть? Вы понимаете, что взлететь вам не дадут? Нас больше в двадцать раз…
— Ошибаетесь. Наверное, нас даже больше. Вы, вероятно, думаете, что вы до сих пор служите в полиции. Но здесь армия. Несколько крылатых ракет нацелены на нас. Никто не уйдет.
Проняло. Так и надо. 
— Добро пожаловать в новый мир, господин Ирлмайер. Мир, где никто никому не верит, все всем лгут и все готовы друг друга убить. Вы имеете самое непосредственное отношение к его появлению…
Да и я, если честно, тоже… 

— Первым идет Младенович.
— Нет, первым идете вы, милорд.
Окончательно рассвело. Рассвет был хмурым, совершенно нетипичным для Адриатики, не хотелось думать, что эти тучи напитались невидимой смертью над итальянским «сапожком» и сейчас идут в направлении нашего Востока.
Вертолеты так и стояли на дороге. Были видны хорватские бронированные машины, но дальше они соваться не осмеливались. У Австро-Венгрии не было сильного авианосного флота, чтобы вмешиваться в разборку двух супердержав.
В результате переговоров пришли к некоему взаимоприемлемому решению. Младеновича будет судить международный суд в Гааге. Для этого его должны туда доставить русские, предварительно записав краткое признание и передав его германцам. Это гарантия того, что мы все же доставим Младеновича в Гаагу, где его будут судить по законам его страны в части, не противоречащей международным договорам и соглашениям.
Запись я сделал на коммуникатор. Чертовски удобная штука — отправляясь куда-то, ты вряд ли возьмешь с собой диктофон, фотоаппарат и видеокамеру, а тут все это есть.
Теперь надо было оговорить моменты…
Граф Адриан Секеш больше не сомневался. Не в чем было сомневаться.
Это был тот человек, который был на Виа Консиллиационе. Тот самый, монах, который стрелял очень и очень ловко. Граф видел его в деле.
Значит, его первым и надо убрать.
Прошлое диктовало решение: штурм при обмене, обычное решение — враг думает, что все уже позади, — и тут его накрывает… бах! — и все. Две пули в голову. Обычное дело для девятой группы пограничной стражи.
Сложно — два вертолета, не один, а два, надо действовать синхронно. Но сложность небольшая, решаемая.
Сейчас Секеш, улыбаясь, оговаривал детали обмена с этим русским. Мысль его неудержимо рвалась назад, в далекое прошлое. Казармы офицерского училища в Бад-Тельце. Настоящего офицерского училища. Их преподаватель, говорящий им: «Главное — выполнить задачу». Все остальное побоку.
Он вспомнил и то, как впервые разработал собственную операцию — на бумаге, конечно. Преподаватель по тактике порвал его жалкие листки, а потом в качестве наказания заставил писать похоронки на половину взвода: именно столько, по расчетам, должно было погибнуть при продвижении к объекту через контролируемую противником территорию. Хороший бой, сказал он, не похож на рыцарский поединок. Скорее он похож на вооруженное ограбление в проулке у гамбургского порта. Сунул заточку под ребро, схватил бумажник — и бегом.
Именно поэтому следующая операция предусматривала и занятие периметра патрулями на трофейном транспорте, и ночную вертолетную атаку.
Если кто-то хочет считать себя дворянином — его право. Он солдат.
Наконец договорились. Пожали руки. Он отошел.
Проверил оба своих пистолета — у него было два, одинаковые, оба — «кольты». Больше ему ничего не нужно. Оглядел отобранных им людей — штурмовые команды.
— Все готовы?
— Так точно.
Две группы по три человека в каждой. Больше только будут мешать друг другу.
— Работаете по выстрелу. Не торопитесь, точнее цельтесь.
— Есть.
Он вышел на связь со снайпером. Главный их козырь.
— Цветок три. Готовы?
— Так точно.
— Первый, кто выйдет из вертолета один, — противник.
— Вас понял.
— После этого прекращайте огонь. Штурмовики сделают остальное.
— Есть.
Все готовы.
— Все готовы?
— Так точно…
Секеш, как и было условлено, мигнул два раза маленьким, карманным, офицерским фонариком — можно.
Появился Воронцов. Первым, как и было обещано, только с оружием в руках. И вместе с ним был Ирлмайер, рядом, — их было двое, и об этом не договаривались! Секеш приготовился… нельзя было «перебивать» работу снайпера, нельзя было менять план на ходу. Оставалось надеяться, что снайпер отличит нужного человека.
Но выстрела не было. Что-то не то… прошло уже секунд десять, а выстрела все не было. Выстрела не было, и все летело ко всем чертям.
Ко всем чертям…
Секеш выдернул пистолет из кобуры:
— Вперед!
Прогремел долгожданный выстрел снайпера…

Немецкие морские пехотинцы проиграли еще до того, как был сделан первый выстрел.
Германский снайпер, приготовившийся стрелять, даже не подозревал, что два человека в нескольких метрах от него слышат каждое слово, которое он произносит в рацию. В смысле этих слов ошибиться было невозможно.
Немцы, сами того не понимая, подписали себе этими словами приговор.
Двоих — снайпера и наблюдателя — русские сняли надежно и быстро, по-старинке — ножами. Отпихнув тело, один из снайперов залег за трофейную винтовку — это была лицензионная версия «Барретта», одна из самых распространенных снайперских винтовок в мире. Педантичный немец на прикладе оставил эластичную ленту, на которой были вышиты поправки для этой винтовки с диапазоном на каждые сто метров.
Отличный подарок, спасибо…
Цели были там же.

Что-то ударило меня, но, бросив не назад, как это бывает, когда в тебя попадает пуля, а вперед и вправо, на Ирлмайера. Удар был сильным, но тупым, сбившим меня с ног.
Падая, я схватил Ирлмайера, чтобы не дать ему вырваться, потому что больше ничего сделать не мог. Как в замедленной съемке, я видел, как к склону огромными, почти лосиными прыжками бежит Младенович — это был его единственный шанс, и он решил воспользоваться им на все сто: третья сторона в игре, интересы которой никто не учел. Пробежал он недолго — видимо, снайпер принял его за врага и выстрелил. Выстрелил точно — было видно кровавое облачко, такая взвесь в воздухе, а потом Младенович рухнул на землю как мешок.
— Нет!
— Nein!
В унисон слились и наши команды: «Не стрелять!»
Падая, я зацепил Ирлмайера за ногу, и он тоже упал. Оружия у него сейчас не было, в отличие от меня. Мое оружие было направлено на него, свободной рукой я держал его за штанину. Совершенно идиотская ситуация — если не считать двух десятков стволов, наверняка направленных на нас со всех сторон.
Еще один выстрел, очередь из автомата, явно не нашего, и еще выстрелы. У второго вертолета взорвалась дымовая граната, и началась перестрелка, в несколько автоматов разом.
Один из немцев показался у люка, все явно пошло наперекосяк, потому что двигался он медленно и явно бестолково. Я выстрелил в него дважды, он упал. Больше никого не было, но снова дважды, раз за разом, выстрелил снайпер — и от позиций немцев длинной очередью застрочил пулемет…
— Вставай! — Я пихнул Ирлмайера. — Вставай, командуй не стрелять. Знаешь, какая бойня сейчас начнется?! Давай!
— Нихт шиссен! — прокричал Ирлмайер. — Нихт шиссен! Ихь бин Ирлмайер! Нихт шиссен!
Я тоже встал — хотя мог словить пулю в любой момент от кого угодно. Показал жестом — скрещенные руки — и тоже закричал: «Не стрелять!..»

Второго немца, того, в которого я стрелял, я увидел первым. Он лежал совсем рядом, с разбитой пулей головой — так близко, что я чувствовал запах крови и смерти…
Чуть дальше лежал фон Секеш, несостоявшийся дворянин. В него попали из чего-то, что едва не разорвало его пополам, часть бронежилета сорвало от удара пули. Тоже мертв — после такого не выживают…
Первая кровь. Не убереглись. 
Мы стояли у аппарели вместе с Ирлмайером, я уже не держал его, и он был свободен, разве что, в отличие от меня, у него не было оружия. Два полководца бесславного сражения — бесславного с самого начала.
— Что дальше? — спросил я Ирлмайера.
Не отвечая, с искаженным от гнева лицом, Ирлмайер шагнул в сторону, посмотрел в сторону позиций немцев, что-то показал — наверное, не стрелять. А хотя — черт знает.
— Продолжаем?
— Будьте вы прокляты… — сказал Ирлмайер с нешуточной ненавистью, — будьте вы все прокляты!..
Ублюдок…
— Можете собой гордиться, — сказал я, — грязное белье надежно заброшено под кровать. Только знаете что? Смотрите, не задохнитесь, когда оно начнет гнить.
Ирлмайер повелительно махнул рукой — то, что он был под прицелом пистолета, его нисколько не волновало. Двое десантников осторожно приблизились к трупу Секеша, разменявшего свою жизнь на свободу Ирлмайера. Подхватили его и потащили на свои позиции.
— Попробуете только появиться на землях Рейха — пойдете под суд.
— За что? — спокойно спросил я.
Ирлмайер хотел что-то сказать, но ничего не ответил. Просто пошел в сторону позиций, которые занимали немцы. За ним никто не шел, но отслеживали его движение несколькими стволами.
Только когда мой пистолет стал бесполезен, я спрятал его. Подошел, посмотрел на хорвата. Пуля в голову… наповал. Головы почти не осталось. В чем-то его поступок заслуживает уважения. Даже если он был последним подонком и правда виновным в том, в чем его обвинил Ирлмайер, он все равно не сдался, не отступил, боролся до последнего. Любое государство, пока в нем есть такие люди, непобедимо.
Так получилось, что мы отступили к своему вертолету — единственному. Немцы сконцентрировались у своих, которые мы освободили. Кровь была пролита, и за кровью должна была последовать месть. Не знаю какая, но она точно будет.
Черт возьми, почему мы делаем все, чтобы жить лучше и лучше, а живем все хуже и хуже? Куда мы в конце концов катимся? 
— Что будем делать, господин вице-адмирал?
— Уходим отсюда. Вызываем подмогу, надо убираться отсюда, пока сюда не нагрянули хорваты или еще кто.
— Есть.
Канал из Африки был оборван навсегда. И правда наружу уже никогда не всплывет. Хотя кому она нужна сейчас, правда…

11 января 2015 года
Танжер, Испанское Марокко
Бульвар Пастера

Танжер…
Январский Танжер…
Прохладный ветер, прорывающийся с Атлантики и разбавляющий душноватую средиземноморскую атмосферу. Запах крепкого табака, травки, греческой анисовки — почему-то эта водка здесь особенно в чести. Грязная гавань порта — и зловещий район Касба, мусульманский район, где человек может пропасть в считаные несколько минут и где на въезде стоят посты угрюмых испанских легионеров.
Капитан второго ранга Флота Его Императорского Величества Николая Третьего Романова Виктор Павлович Бородин, переодевшись в гражданское, легким шагом сбежал по сходням, перекинутым на берег со стационера «Паллада», стоящего в порту Танжера в военной гавани. Мельком огляделся… слежки заметно не было, но это не значило, что ее не было вообще: Касба мрачным утесом возвышалась над городом, за военными кораблями постоянно следили с биноклями и подзорными трубами. Поделать с этим было ничего нельзя — и потому капитан небрежным шагом направился к импровизированной стоянке. Стационерская служба требовала специфического подхода к ее организации — поэтому у команды крейсера было несколько авто, арендованных на длительный срок, и даже два купленных. Капитан выбрал одно из них — утюгообразный, словно вырубленный из цельного куска мрамора черный «Рено». Машина считалась здесь престижной — и она как нельзя лучше подходила для той цели, для которой она была предназначена.
Старый и опытный оперативник, капитан ехал на встречу с подавшим сигнал о необходимости срочной встречи агентом.
Капитан Бородин учился в Севастопольском нахимовском училище, он не был изначально специалистом по разведке, его специальностью было штурманское дело. Уже помощник флаг-штурмана эскадры, он был признан ограниченно годным для службы — после того как их эскадра почти что попала под ядерный удар в районе Бендер-Аббаса. Лучевая не началась — но и до сих пор время от времени врач прописывал ему йодсодержащие таблетки. То, что он увидел в Бендер-Аббасе, изменило его судьбу — он поклялся, что никогда не допустит повторения этого. То, что он увидел в Тегеране после его взятия русскими войсками, лишь укрепило его в этом мнении. Тогда он вступил на темную и страшную дорогу Глобальной войны с террором — так некоторые североамериканские аналитики называли то, что происходило в последнее время.
Мир менялся. Распространение Интернета, этой то ли панацеи, то ли проклятья двадцать первого века, буквально взорвало его. Если раньше все упражнялись в эпистолярном жанре и ждали ответа (порой с замиранием сердца), то теперь электронное письмо приходило через несколько секунд после того, как его отправили с другого конца света. Если раньше кадры подрывов и терактов, весь этот неприглядный кошмар, видели только посвященные — на кадрах оперативной съемки, то теперь в число террористов обязательно входил хроникер, который снимал происходящее на видеокамеру, чтобы выбросить потом в Сеть. Диски с записями террористических актов стали опасно популярными, и никакими порками тут дело было не решить.
Нельзя сказать, что Интернет был злом, иначе его бы запретили. Интернет позволял пацану из самой глухой деревни или кишлака слушать и читать бесплатно лекции ведущих профессоров, получать дистанционное образование, скачивать книги, смотреть фильмы, заказывать себе все что угодно по интернет-магазину. Мир становился глобальной деревней, но обратной стороной этого становилась мгновенная консолидация всех злоумышляющих и распространение самых радикальных идей, которые разъедали порядок, будто кислота.
Капитан устал. Он воевал на невидимых фронтах борьбы с террором уже десятый год и очень-очень устал, устал как игрок в футбол, отыгравший уже пятый тайм и сейчас, собрав всю свою волю в кулак, выходящий на тайм шестой. У него были две дочери и сын — и младшая видела отца только во время кратких отпусков, которые они проводили на Черноморском побережье. Он догадывался, что точно так же устали от долгой и страшной вялотекущей войны и подданные Его Величества, те, кто включает телевизор, чтобы услышать сообщение об очередном террористическом акте. Пусть даже не у нас, а в кое-как замиренной Персии. Ведь ядерный взрыв в Ватикане вполне может повториться ядерным взрывом в Москве, в Казани, в Константинополе — гарантий нет никаких и смотреть на все это очень тягостно. Но он знал своего врага, он не раз смотрел в его сатанинский лик, он знал то, что должен был знать, и помнил то, что должен был помнить. И он поклялся, что не уйдет с поля боя. Для того чтобы его семья и дальше могла отдыхать на Черном море и не испытывать страха.
Нас все равно больше. Мы — русские. И с нами бог. 
Из порта он выехал на прибрежную Авениду Игнасио Второго. Почти сразу же свернул — его дорога шла в город.
Темнело.
На Бульваре Пастера к нему сзади пристроился мотоцикл. Легкий и мощный — самое то для узких улочек Танжера, представляющих собой странную смесь староевропейской, средиземноморской и арабской архитектуры. Мотоцикл может проскочить по тротуару, по лестнице, которые есть в городе, по любой пробке. Никакого обмена паролями, миганий фарами или чего-то в этом роде не было — он знал, что его прикрывают, и его и в самом деле прикрывают.
Проехав короткий Бульвар Пастера, он свернул направо. Остановил машину. До места было еще метров четыреста, но здесь не бывает свободных стоянок, это тебе не Америка и не Россия, и если освободилось место — занимай его или это сделают другие. Он успел первым — проезжавшая мимо небольшая, старая, как нельзя лучше пригодная для улиц Танжера машинка издала длинный, возмущенный гудок, едва не врезавшись в него. Конечно же, дама за рулем… он видел светлые волосы.
Капитан вылез из машины… он предпочитал высокие, с командирской посадкой военные внедорожники, гражданские машины вызывали у него боль в спине. Пиликнула сигнализация, машина мигнула фарами, вставая на охрану. Мотоцикл прокатился мимо в потоке, ревя мотором…
В толпе капитан пошел вперед, рассматривая вывески и ища нужную…

Бар назывался «Катус». По-арабски — «кот», одно из самых популярных здесь названий. Гремела музыка, сигаретный дым выплывал из полуподвального помещения бара, чтобы раствориться в ночном воздухе. Возле бара стояло несколько мотоциклов, в том числе даже два «Харлей-Дэвидсона» и один «Индиан». И одна «Ламборгини». Бар для «золотой молодежи Танжера», довольно далеко от порта, чтобы здесь можно было посидеть, не опасаясь наткнуться на жаждущих драки моряков с порта. Таких кабачков в Танжере, этом порочном, диковатом городе на стыке цивилизаций, хватает…
Капитан вздохнул и пошел на штурм твердыни порока и разврата.
У входа клубился какой-то темный и непонятный люд. К машинам не подходили — накажут, но все равно были здесь как крысы, жадно щупающие носом воздух в поисках малейшего духа добычи.
— Отравишься, командир? Есть дурь, есть зараза, есть чеки, есть колеса…
— Пошел на…
Дурь — это серьезный наркотик, чаще всего это кокаин, который здесь дешев. Зараза — это марихуана, которая в изобилии растет на скрытых делянках в Атласных горах, в паре десятков километров отсюда. Чеки — это изобретение нового времени. Что-то типа марок, только вместо клея — капля ЛСД. Это вещество изобрели случайно, когда искали то ли химическое оружие, то ли средства для допроса солдат противника. ЛСД считалось как бы «не совсем наркотиком», кроме того, оно позволяло танцевать всю ночь напролет и снимало кое-какие моральные барьеры. То же самое колеса — различные таблетки с галлюциногенами или средствами, понижающими давление. Но капитану ничего этого не было нужно — и он послал дилера так далеко и надолго, как могут послать только в международном порту. Моряк может плохо знать свой родной язык, но вот ругаться он умеет на всех языках мира…
Так что капитан послал приставалу вполне качественно, с фантазией…
Дверной проем перекрывала массивная стальная решетка, за которой скучал здоровенный детина в распахивающейся на волосатом пузе черной кожаной куртке. Еще на нем были джинсы, да еще дизайнерские, с заплатками, вырезанными из североамериканского флага. В Танжере вообще наблюдалось поразительное преклонение перед всем североамериканским, это было особенностью города — хотя североамериканцев тут было не больше, чем жителей других европейских держав…
Внешний вид капитана — мужчина средних лет, кожаная куртка, кельнская вода — видимо, удовлетворил вышибалу. Наверняка он классифицировал его по категории «лоха», то есть того, кто приносит в заведение деньги. А деньги в этом заведении уважали.
— Десять марок…
— А если франками?
— Тогда пятьдесят…
Капитан отслюнил нужную сумму, протянул вышибале. Тот с лязгом, как в тюремной камере, отодвинул засов.
— Заходи… Оружие?
— Нету.
Оружие было, но он оставил его в машине.
— Руки…
Верзила не очень умело обыскал капитана, разместил на ладони добычу. Бумажник, расческа, ключи, недорогой мобильный телефон. Сунув в карман мобильный, он протянул назад все остальное…
— Э, а телефон?
Верзила осклабился в улыбке:
— Он с камерой. Здесь нельзя. Верну на выходе.
Понятно, то ли бар, то ли бордель. Капитан сгреб с руки вышибалы свои пожитки — телефон все равно был дешевым, ворованным, купленным на базаре в оперативных целях. Переходя на темную сторону, очень быстро учишься…
Музыка в баре была не такой громкой, как обычно ожидаешь от бара, скорее наоборот — мелодичной, тягучей, восточной. Рефреном повторялось слово «Шишь», вроде турецкое… хотя черт его знает, этот язык он почти забыл без практики. Зато пахло дымком от кальяна, сладковато — дурью, еще какой-то дрянью. Помещение было достаточно большим, в центре, там где в приличных кабаках танцевали гоу-гоу, блондинистый парнишка сплетался в пароксизме страсти с фигуристой негритянкой, которая была выше его на голову. Все по-серьезному, без обмана, такого ты даже в Париже не увидишь.
Точно такие же шлюхи — кофе с молоком, хотя попадались и белые — скучали у длинной барной стойки. Танжер, портовый город, не раз покорявшийся самым разным захватчикам, был городом красивых женщин…
Капитан осмотрелся по сторонам. Почувствовав клиента, готового расстаться с деньгами, к нему подскочил официант, проводил до свободного места. Меню было приличным для такого места, куда приходят только нажраться и снять кого-нибудь, капитан заказал сушеное, перченое мясо, такое, как делают в пустыне бедуины. Мясо по-бедуински, короче. Заодно отметил, что чистая вода по цене дороже порции дорогого виски.
Ну да, конечно…
Грызя немилосердно острое и соленое мясо, капитан смотрел на юнцов, ухлестывающих за шлюхами, и думал. Нет, он не был ханжой и знал, что в мире возможно всякое. Девушку не слишком тяжелого поведения можно снять и в Ростове, и в Одессе, и в Константинополе — везде. Но вот такого — открытой похоти, открытого греха — там нет. Страшен не грех, страшно принятие греха как нормы, как должного. Или равнодушие к греху. Вон там — проститутки, наркоманы, содомиты, а вот тут я. Я не хожу по таким местам, не связываюсь с такими людьми — и значит, мне плевать, есть такие места или нет. Пусть они будут… может быть, эти люди не виноваты, что они такие. Может быть, кому-то нужны такие места, так пусть они будут. Но стоит только так подумать, стоит смириться с грехом — и лет через двадцать будет как в Танжере: ступить некуда, чтобы не вляпаться. Нет… правильно Государь не дает свободы, правильно. ТАКАЯ свобода не нужна…
Напротив плюхнулся молодой человек с короткой крысиной бородкой и затравленным страхом в глазах. Это был его агент…

Группа прикрытия, убедившись, что контактер (так называли объект, который они прикрывали, в данном случае капитана Бородина) вышел на точку контакта, разделилась. На двоих у них был один мотоцикл, поэтому они решили, что правильнее будет разделиться. На повороте один из стрелков соскочил с мотоцикла, рысью перебежал тротуар и нырнул в проулок. Мотоциклист поехал дальше: одна из действенных мер безопасности в этом квартале — быть постоянно в движении…
Дома в этом месте были старые, а к соответствию нормам пожарной безопасности их приводили уже во второй половине двадцатого века, поэтому по городу появились многочисленные пожарные лестницы, приваренные сбоку к вбитым в старую каменную плоть кронштейнам. Затем жители домов сообразили, что из-за таких вот лестниц резко увеличивается уровень краж, и самовольно срезали у большей части лестниц низ, так что нижняя часть этих лестниц отстояла от земли на расстояние от двух до трех метров…
Здесь расстояние от земли до нижней ступеньки лестницы едва ли не превышало три метра, но для бойца разведподразделения морской пехоты это было не расстояние. Оглядевшись, он достал из кармана нож, свинтил с рукоятки набалдашник и вытряхнул наружу несколько метров тонкой, но очень прочной веревки с вплетенными в нее кевларовыми нитями. Веревка намертво крепилась к хвостовику ножа, так чтобы нож с веревкой мог играть роль своеобразного грузила.
Нож он забросил наверх, тот стукнулся о лестницу и перелетел назад, зацепившись за ступень лестницы. Поймав его, моряк обвязал веревкой ножны клинка, застопорив в них сам клинок, тем самым создав еще одну ступеньку. Можно было бы попробовать зацепиться за нижнюю ступеньку как в фильмах, в прыжке, но моряк не хотел этого делать. Во-первых, жизнь — это ни разу не фильм, и даже не похоже. Во-вторых, халтурная работа, постоянный соленый ветер с порта, разъедающий сталь ржавчиной, неустойчивость самого материала стены — все это делало вероятным то, что при ударной нагрузке лестница может сорваться с креплений и упасть тебе же на голову. В морской пехоте инструктор, у которого на голове не было ни единого волоса, который не был бы седым, сказал: «Первое, что вы должны запомнить: забудьте о героизме. Наша служба тяжела, страшна, изматывающа, но в ней нет ничего героического. У нас нет твердой почвы под ногами — и поэтому мы должны продумывать каждый свой шаг. Противник всегда будет численностью больше нас — и потому к черту геройства. Мы просто должны победить».
И потому вместо того, чтобы с диким криком прыгать вверх подобно Тарзану, он осторожно, защитив руки кевларовыми мотоциклетными перчатками, подтянулся и забрался сначала на ту ступеньку, которую он создал для себя сам, а потом уже на ту, которая торчала в трех с лишним метрах над землей. Огляделся, прислушался — ничего, кроме семейного скандала, крещендо которого доносилось через распахнутую форточку. Только после этого он снял искусственную ступеньку и смотал веревку.
Крыша была опасной. Как и во всех старых городах. Во-первых, в Европе принято делать крыши островерхие, под углом, подчас очень большим. Второе — это черепица. Не керамопластик, как в наших холодных краях, а настоящая черепица, довольно толстая, из обожженной глины с добавками, как кирпич, со щелчком встающая на нужное место. И с точно таким же щелчком нужное место покидающая, после чего лететь вниз ровно пять этажей.
Первым делом моряк создал себе точку опоры. Тот же самый нож и петля — только теперь это своего рода страховка, он должен удержаться и без нее. В центре под Новгородом, где учили уличным боям, его учили держаться на поверхности с углом в сорок пять градусов. Опираясь на петлю и прижимаясь всем телом к благословенно теплой, нагретой за день крыше, моряк начал доставать и безошибочно собирать в единое целое детали винтовки. Короткий, кургузый затворный блок с ударно-спусковым механизмом в сборе. Длинный, похожий на ломик ствол, который надо было вкрутить на место, а потом защелкнуть замком. Треугольный приклад, довольно короткий, но ничего не поделаешь. Ночной прицел, стальная сосиска глушителя… и вот в руках вместо уродливого и бесполезного набора деталей — бесшумное и смертоносное оружие…
— Птица два, я на позиции, — сказал моряк в микрофон, прикрепленный к отвороту куртки. Держу улицу и задний двор…

Акмаль Мера…
Один из тех, кого перемолола эта война. Нет, конечно, он еще жив — но это ненадолго. Мало кому из агентов удается длительное время выживать и не провалиться. Мир подполья пропитан паранойей, и здесь предпочтут убить десять невиновных, чем допустить, чтобы работал один стукач. Перед убийством здесь никогда не останавливались.
Проблема Акмаля Меры была в том, что он был содомитом, и русская разведка эта знала. Проблема подполья была в том, что ему были нужны такие люди, как Акмаль Мера.
Он попал в поле зрения русской разведки в две тысячи восьмом по очень простой причине — из-за агрессивных высказываний в Интернете по поводу джихада, шахидов и всего такого. Он был достаточно осторожен, выходя на связь через швейцарский анонимайзер — но это только привлекло внимание разведки. Из тех, кто рассуждает в Интернете про джихад, девяносто процентов просто болтуны или те, кто буквально понял зацепку про «намерение». Эти и не думают шифроваться — они выходят в сеть с домашнего или рабочего компьютера, качают ролики, рассуждают про разницу между «джихад фард айн» и «джихад кифайя», заводят друг друга и… идут пить пиво. Из оставшихся десяти процентов девять шифруются, они более осторожны и более причастны к джихаду — но на деле их помощь обычно ограничивается сунутой в нужные руки тонкой пачкой денег. Лишь один процент из тех, кто рассуждает про джихад в Сети, опасен или потенциально опасен. Но если не перелопатить эти девяносто девять процентов, не найдешь одного.
Анонимайзер привлек внимание специалистов — и менее чем через десять минут банальным перебором вариантов, но на одном из самых мощных компьютеров Земли вышли на Акмаля Мера. Первым делом, конечно же, начали выяснять данные про его интернет-активность, и тут выяснилась одна пикантная подробность. Под другим ником и через другой анонимайзер он ходил на сайт, где регистрируются содомиты, и качал видео и оттуда. То есть получается, что джихадом и содомией молодой отрок интересовался в равной степени…
Иностранное отделение МВД вышло на Акмаля Меру и после короткой слежки установило с ним контакт. Выяснилось следующее: Мера был просто трус и не более того. Он считал себя содомитом — но при этом боялся пойти в бар, снять себе кого-нибудь и переспать с ним. Он считал себя джихадистом, но при этом сам боялся выйти на пути Аллаха. Его можно было бы выбросить в мусор как отработанный материал, если бы не одно «но». «Но» заключалось в том, что та же самая программа, которая отслеживала активность в Интернете на различных форумах, составляла этакий рейтинг пользователей. Он складывался из разных факторов: посты, перепосты, благожелательные отзывы, цитирование. Так вот — у Меры рейтинг был крайне высоким.
Ему дали денег. Помогли открыть небольшую интернет-компанию, и что самое главное — дали возможность установить удаленные сервера. Не арендовать, а установить свои собственные, знающий — поймет. Таким образом Мера из простого джихадиста стал кем-то вроде летописца войны…
Его тоже преследовали — иначе было бы странно, но не так, как других. Его тоже и атаковали хакерами, и подавали судебные иски — но тоже как-то вяло. Ту мелочь, которая размещала там информацию, не трогали, прикармливая рыбное место. Это была одна из многих сотен текущих операций, один из многих тысяч агентов, ничем не примечательных, ждущих своего часа, делающих нудную, тихую работку разведки. Но именно из таких вот ячеек складывается сеть. Через которую не прорваться даже самой крупной рыбе…
Теперь Мера запутался еще больше. Страх не давал ему создать семью, не давал ему жить нормальной жизнью. Он купил себе «шиковый» североамериканский «Индиан», на котором есть отделанные кожей кофры с кожаной же бахромой ручной работы. Его знаниям мог позавидовать иной проповедник. Но жизнью это было назвать нельзя: он боялся. Боялся каждый день, каждый час, каждую минуту. А сейчас он был испуган больше обычного…
— Купи себе вина… — сказал капитан, — не нервничай так…
Глубоко в ухе капитана был маленький приемник, с помощью которого он мог общаться с группой прикрытия на улице. Прикрытие уже заняло позиции.
— Кое-что произошло! — Мера был не в себе от страха…
Принесли вина. Теплого, со специями — так обычно пьют рыбаки.
— Пей. И успокойся…
Мера глотнул из кувшинчика. Кадык ходил вверх — вниз…
— Я кое-что узнал…
— Это понятное дело. Что именно?
— Месяц назад было собрание. Шура!
— Где?
— В Каире!
Ай, как здорово. 
— Почему же ты говоришь мне об этом только сейчас?
— Я не знал. Узнал совсем недавно.
— Хорошо-хорошо. И что там было?
— Говорят, там были очень большие люди. Очень.
— Три метра роста?
Шутка не сняла напряженность — Мера оглянулся, как в плохом фильме про шпионов.
— Они говорили про деньги. Денег больше нет…
А вот это уже хорошая новость. Нет денег — нет и джихада. Говорили, что два года тому назад, перед самым взрывом в Риме, кто-то искал там следы денег, очень хорошо искал. И, по всей видимости, таки нашел что-то. Это очень хорошо. 
— И что? Комитет принял решение самораспуститься за ненадобностью?
— Нет. Там был какой-то шейх. Он дал фетву о том, что, если мусульманам не хватает денег на джихад, если казна пуста — мусульмане могут сделать все что угодно, чтобы наполнить ее. Что имущество неверных разрешено, даже если они уплатили джизья. Что мусульмане могут взять любое имущество, сколько надо имущества.
— Так. Если подумать… они решили ограбить банк! Угадал?
— Да нет же! Там был другой большой шейх. Он сказал, что грабить немусульман — ошибка, а тем более — грабить банки. Он сказал: «Тогда в глазах людей мы станем бандитами и нас будут искать как бандитов, а не как борцов. Бандитов никто не уважает, и люди отвернутся от нас…»
— Умно. И?
— Он сказал, что только одним способом можно зарабатывать большие деньги. Очень большие деньги, которых хватит на джихад. И он сказал, что у него есть связи и он берется воплотить этот проект в жизнь.
— Как звали этого шейха?
— Я не знаю. Клянусь Аллахом, не знаю, его называли просто шейхом, я случайно узнал. Но вчера — вчера ко мне обратились люди, которые обосновались в Ас-Сувейре! Им нужен выделенный канал.
— Ас-Сувейре?
— Да, там. Там никогда никого не было!
Капитан был в курсе дел, творящихся вокруг, и моментально домыслил ситуацию. Ас-Сувейра или Ас-Суэйра — небольшой портовый рыбацкий городок на побережье Атлантического океана. Он находится в районе, известном как место, облюбованное контрабандистами, переправляющими в Европу кокаин! Кокаин сбрасывают в воду в водонепроницаемых мешках с маяками, после чего местные рыбаки вылавливают его и транспортируют на берег. Все это сильно ложится в канву неизвестного шейха о том, что он знает, как зарабатывать быстро, много и не грабя никого. Конечно же, торгуя кокаином, вот как! Мусульманские общины есть по всему миру, есть беженцы, есть мечети — лучшего для распространения и не придумаешь. К тому же это не они будут травиться, не их дети будут травиться — это неверные будут травиться.
Где можно быстро заработать много денег, если надежный источник денег иссяк? И кто может быть этим самым шейхом, который так хорошо разбирается в подобных вещах…
А?
— Что мне делать?
— Пока ничего. Ты дал им доступ?
— Да, дал.
— Пиши. Координаты пользователя, физические.
— Они…
— Ничего они тебе не сделают… Давай, пиши…
— Все здесь! — Мера передал под столом флешку. — Вы вывезете меня?
— Конечно, вывезем.
— Боб, это Змея. Боб, это Змея. Прием!
Капитан не сразу понял, что голос в голове — это на самом деле голос в его наушнике. И вызывают его, возможно, давно.
— Змея, это Боб, прием.
— У тебя проблемы. Две машины у центрального входа. Восемь духов.
— Вооружены?
— Не похоже. Идут к тебе.
— Понял. Ухожу.
— Что происходит? — Мера смотрел глазами загнанной лани.
— Ничего. Пошли.
Капитан схватил своего агента за руку — и потащил за собой…

Две машины высадили у заведения «Катус» небольшой отряд. Бригаду, как тут это называли. Много мяса и совсем немного интеллекта, что вполне не мешает простой и здоровой жизни. Как у бычка: пожрал, на туалет поработал, с телкой спарился. И так — пока не откроются ворота скотобойни.
Восемь здоровяков неспешно прошли к вратам «Катуса». Им противостоял всего лишь один здоровяк, и у него шансов не было никаких. В него выстрелили несколько раз из травматического пистолета, а затем кувалдой вынесли дверь. И ворвались внутрь…
Обычно главным в заведениях бывает менеджер, и сидит он в отдельном кабинете. В этом заведении главный был бармен, и он находился за барной стойкой, контролируя, кто и как разливает спиртное и не продает ли кто из-под полы наркоту. Левая выпивка и дурь из-под полы — излюбленный заработок, точнее, приработок барменов, официантов, даже девок из стрипа. И если такое позволять — бар перестанет приносить прибыль, а хозяин будет недоволен. И он тоже. Он единственный из всех работников получал процент от прибыли и потому был кровно заинтересован в том, чтобы никакого левака не было. На него же возлагалась обязанность разбираться с полицией или с различными «борзыми», пытающимися «сломать крышу».
Восемь против одного — это существенно. Ровно столько усиленных картечных патронов двенадцатого калибра содержит магазин помпового ружья «Моссберг-590» под барной стойкой. Но бармен даже не подумал достать его. И дело не в восьми против одного, а в том, что стрельба привлечет внимание полиции, и не простой муниципальной, а криминальной полиции. А это уже совсем другие деньги. Более того — это привлечет внимание и прессы: перестрелка, бар залитый кровью, слетятся как мухи на дерьмо. И кому захочется идти в такой бар? Приносящая прибыль точка в пару минут накроется медным тазом, а хозяин выскажет свое неудовольствие ему. В доступной и крайне болезненной форме.
И потому старший бармен по имени Жорж, наполовину француз, наполовину араб, бесстрашно вышел из-за стойки и заступил дорогу громилам.
— Дверью ошиблись? — спросил он.
— Отскочи, папаша…
Бармен с недоумением посмотрел на руку, сжимающую его плечо, и даже не поморщился.
— Ты дверью ошибся, бык? — с угрозой в голосе спросил он. — Если хочешь знать, таких, как ты, быков глушат током, закатывают в банки и сверху большими буквами пишут «Говядина». Ты что здесь ищешь, чего не терял?
— Не мельтеши, папаша. Громить ничего не будем. Нам тут один мунафик нужен. Из наших, не из твоих.
— Мунафик? А не пойти ли тебе… Ты к себе домой ввалился? Ты знаешь, кто здесь масть держит? Ты кто вообще такой? Под кем ходишь?
— Под Асланом.
— Аслану пять дней назад платили. Он нас сюда ставил. Это он тебя послал или ты сам сюда приперся?
Бык не успел ответить — в туалете бара приглушенно громыхнул взрыв…

Туалет бара был просторным — просторнее, чем раздевалка у спортзала. Туалет не менее важен, чем само помещение и танцпол, от его удобства многое зависит. В туалете получают логическое завершение многие коллизии, завязывающиеся на танцполе и у самого бара. Получившие у дилера дозу спешат сюда, чтобы вмазаться. Познакомившиеся на танцполе и ощутившие внезапное притяжение друг другу, единение душ и сердец спешат сюда, чтобы трахнуться. Поссорившиеся в баре спешат сюда, чтобы набить друг другу морду. Так что туалет при баре — очень важное место, посещаемость зависит от него не в меньшей степени, чем от выбора напитков.
Здесь и сейчас народа в туалете было не много и не мало. Какая-то шпана прижимает одного у умывальников. Счастливый наркоша сидит у стены и ловит приход, еще один чуть подальше пускает пузыри. Они счастливы. Звуки из закрытых туалетных кабинок говорят о том, что люди, находящиеся там, тоже счастливы. Каждый счастлив по-своему.
На капитана и его агента внимания не обратили. Наверное, решили, что перед ними парочка содомитов, папочка с сыночком. Тьфу!
Капитан осмотрел окно. Твою мать, решетка!
Этого только не хватало.
— Змея, это Боб! Змея, это Боб. Прием! 
— Змея на связи, прием. 
— Что на шесть часов? 
— Черный ход перекрыт. 
Так и есть.
— Мне работать? 
— Погоди. Я попытаюсь прорваться. 
— Э, ты с кем там разговариваешь, папаша! — агрессивно спросил один из подростков.
— Работай только по сигналу, как понял? 
— Понял. Я жду. 
Капитан сорвал с руки часы — хорошие, стальной корпус, электронная начинка и отличный кожаный ремешок. Рывком он отсоединил ремешок, открутил защитную крышку, защищающую заводной механизм, из-под нее потянулись две тонкие стальные нити…
Усовершенствованный «Семтекс». Больше пятидесяти граммов в каждой части «кожаного ремешка». Никто и подумать не мог, что в ремешке — взрывчатка, а часы могут переключаться в режим детонатора.
Он поставил заряды — в левом верхнем углу и в правом нижнем, — протянул тонкую проволоку к каждому, выставил на таймере время: десять секунд.
— Э, папаша! — Подростки нашли себе новый повод для приколов. — Ты там охренел или как, отец? Ты чего делаешь?
Капитан толкнул Мера так, что он полетел на пол, и сам прыгнул на него.
— Ложись!

Взрыв бухнул что надо.
Дверь в туалет, тяжелую и прочную, не сорвало с петель, но открыло ударной волной, и она припечатала к стене какого-то нарика, который спешил вмазаться. Потянуло дымом, гарью и острым духом сгоревшей взрывчатки. Толпа шарахнулась в сторону от ужаса, стриптизерша, которая как раз начинала выступление, упала у стойки, только прутья клетки задержали ее. Оцепенели и обе «договаривающиеся стороны».
— Ах, мать твою! — пришел в ярость бармен.
В молодости он был троцкистом, и как-то раз они бросили бомбу в полицейский участок. Так что он хорошо понял, что произошло: опыт молодости подсказал.
— Сукины дети!
Без оружия он рванулся вперед…

Офицеру флота не привыкать к взрывам, обучение обращению с взрывными устройствами и умению не бояться взрывов входит в стандартный набор дисциплин, которые должен знать оперативник. Капитан знал, что при взрыве нужно залечь, желательно в какой-то неровности местности: канаве, воронке, оросительном канале — и широко открыть рот, чтобы ослабить воздействие ударной волны на барабанные перепонки. И все-таки сто граммов — это много. Обычно «сто граммов» не воспринимается всерьез, это полстакана водки. Но эту взрывчатку, созданную на основе «Семтекса», надо переводить в тротиловый эквивалент из расчета «один к трем», а двухсотграммовой тротиловой шашки хватает, чтобы подорвать легковую автомашину.
Долбануло знатно — до искр в глазах и глухоты. Ничего не было видно от дыма, от кирпичной пыли. На полу валялись оглушенные нарки, дверцы туалетных кабинок, достаточно широких и удобных, чтобы разместиться там не поодиночке, а вдвоем, снесло с петель…
Капитан пришел в себя первым из присутствующих. Поднялся, пихнул агента…
— Вставай!
Лицо агента все было в крови и пыли от взрыва, он разевал рот, как вытащенная из воды рыба…
— Вставай, говорю, козел!
Агент что-то шептал одними губами… только капитан не слышал, что именно, — может, от контузии, а может быть, агент и в самом деле только шептал. Капитан давно научился читать по губам, складывалось в одно: «Аллах, Аллах…»
Козел… Про джихад пишешь? Так вот тебе джихад! В полный рост тебе джихад. Кушай, мать твою, не обляпайся! Нравится, с…а?! Или ты думал, что джихад — это так, в Интернете потрындеть? 
— А ну, пошел, п…р! Двигай своей ж…
На месте, где была решетка, зиял пролом, капитан мог бы спастись сам, но инстинкт старого оперативника и агентуриста сказал ему спасать своего агента. Он выпихнул оглушенного агента из окна, когда сзади в него вцепились. Не глядя он ударил ногой назад, попал кому-то по кости, тот взвыл, разразившись отборными ругательствами на обычной для Танжера смеси французского, арабского и африкаанс. Он попытался подтянуться, но сзади снова схватились, и капитан понял: по-хорошему уже не уйти. В рукаве был хороший стилет из прочного пластика на подвеске, в кармане связка ключей могла в нужный момент превратиться в кастет, а один из ключей, длинный, с насечкой, как от подъезда — в японскую боевую палочку, явару. Времени доставать стилет не было, капитан выдержал удар по колену, выдернул руку с ключами, пальцы автоматически зажали их в нужном положении, так что длинный стальной штырь с насечкой торчал наружу. Его учили, что действия должны были отличаться максимальной эффективностью, поэтому он ударил в рожу своего врага, метясь в глаз. Судя по истошному реву, попал. Принял на левую руку секущий удар ножом — частично его ослабила прочная кожа куртки, ударил в ответ яварой и пошел на прорыв. Возможно, ему и удалось бы вырваться в зал, где сейчас сущий бешбармак творился, и скрыться, воспользовавшись паникой, но тут оглушительно бабахнуло дробовое ружье, и капитан полетел на пол…

— Отец, ты что, охренел?! — заорал один из джамаатовских…
Бармен, тяжело дыша, передернул затвор.
— Это резиновые пули. Шмалять настоящими в заведении — я что, больной, что ли…
— Забираем его!
— Э, а платить?! Платить кто за это будет?
Один из джамаатовских шагнул вперед, перехватив длинный ствол ружья и отбив его вверх. Второй ударил бармена ножом под ребро. Тот стал оседать у стены, багровый пузырь медленно надулся на губах и лопнул.
— Торговать спиртным харам, папаша. Аллах за все заплатит…
Они набросили на русского наручники с розовым искусственным мехом поверх стали — ну не было у них других наручников, кроме тех, какие купили в секс-шопе, — и вытащили его на улицу. Старый носатый фургончик «LDV» затормозил как раз напротив, когда ударили выстрелы. Без предупреждения, без крика «Полиция!» — без всего. Неизвестный мотоциклист ловко уронил мотоцикл, укрывшись за ним, и открыл беглый огонь из мощного, с емким магазином автоматического пистолета. Двое джамаатовских попадали как сбитые кегли, еще двоим удалось укрыться за фургончиком, но ситуация был конкретно хреновая. Мотоциклист не учел только одного — задняя дверь фургона. Подсознательно он не видел опасности, это была для него стенка, такая же, как и бетонная. Это было ошибкой: дверца вдруг открылась, и кто-то невидимый в темноте фургона выпустил по упавшему мотоциклу весь магазин пехотной штурмовой винтовки «ЗИГ-Манурин». На последних пулях рванул бензобак мотоцикла, вспышка осветила улицу. Кое-как запихав в фургон своих двоих — убитого и тяжело раненного, — джамаатовские под вой сирен смылись. Перехватить информатора — что они и хотели сделать — им не удалось…

11 января 2015 года
Средиземное море
Ударный авианосец «Александр II»

— Господин вице-адмирал…
Отвлекся.
— Слушаю.
Я одним глотком допил кофе по-турецки с влитой в него толикой коньяка. У нас были проблемы — разведывательный беспилотник, совершая обычный, плановый полет, упал в море. Его искали… это был новейший беспилотник типа «Серая мышь», с радионезаметным планером из композитных материалов и новейшим двигателем. Наши умники ученые поставили на беспилотник тот же турбореактивный двигатель, который стоял на новейших барражирующих боеприпасах, — и потерять его мы никак не имели права.
Вопрос не в разведывательной информации, там ее нет. Вернее, есть, но не та, из-за которой стоит «рвать подметки». А вот если в руки противника попадет сам беспилотник, пусть даже и разбитый, утечет новейшая технология, которая, по оценкам наших специалистов, не появится больше нигде в течение следующего десятилетия.
Вообще, по правилам экспериментальную технику отпускать в одиночный полет нельзя. Рядом с ней должен был быть самолет или еще один беспилотник, для наблюдения. Однако команда разработчиков настояла-таки на одиночном полете, да еще с отработкой прорыва ПВО — в данном случае прорыва ПВО авианосного ордера, очень мощного. Крутые парни из Ижевска, так их… Видимо, система РЭБ авианосца все-таки сумела повредить экранированную электронику БПЛА. Контакт был с ним потерян — и хорошо, если он просто приводнился, выпустил аварийный парашют и приводнился. А если полетел черт знает куда? Если он разбился не над водой, а над землей и обломки найдут?
Вообще-то я не командовал УАГ, не командовал авианосцем и вообще не имел никакой судовой роли на этом корабле. У меня была своя миссия, командование корабля не было в нее посвящено — у меня и у небольшого штаба, которому отвели место на самолетной палубе, поставив десяток стандартных контейнеров. Но сейчас был аврал, и оказать помощь команде приютившего нас корабля мы были просто обязаны. Чем и занимались в последние часы…
Миссия моя вообще-то секретна, но вам я скажу, в чем она заключается. Обнаружить и уничтожить генерала Абубакара Тимура. Пока я не сделаю этого — в отставку не уйду. Я стоял в шаге от этого человека много лет назад, я смотрел ему в глаза — и рано или поздно придет время, когда я буду стоять в шаге от его трупа.
— Господин вице-адмирал, сообщение, по красному коду. Изволите прочесть?
— Давайте…
Я взял конверт, глянул на часы, расписался в журнале и проставил время. Еще не открыв конверт, я предположил, что там очередное merde — неприятности поодиночке не ходят. Я не ошибся в своих предположениях.

НАБАТ!
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
ШИФРОМ ВМФ

Командующему УАГ-4
Вице-адмиралу Безбородову
Довожу до Вашего сведения, что сегодня, в шестнадцать сорок П, в Танжере на улице Пятого Февраля неизвестной вооруженной группой в количестве не менее 6 человек был схвачен и увезен в неизвестном направлении живым Флота капитан второго ранга В. П. Бородин, прикомандированный к экипажу «Паллады» и выполнявший специальное задание в городе. Сопровождавшие его лица: лейтенант по адмиралтейству Галыгин тяжело ранен и обожжен, сержант по адмиралтейству Степанюк не пострадал. Потери нападавших — предположительно 2. Лейтенант по адмиралтейству Галыгин находится в гражданской больнице под надзором местной полиции.
Докладываю для получения распоряжений.
Командир крейсера-авианосца «Паллада»
Флота капитан первого ранга М. В. Бердынский

Офицер встречался с агентом в городе. Агент оказался двойным, офицера похитили. Скорее всего, чтобы пытать и отрезать голову. Они знают, что с нами шутки не проходят: мы не обмениваем заложников на схваченных и ожидающих суда террористов.
Могло быть и так, что агент не был двойным. Его просто раскрыли, но не отрезали сразу голову, а решили сделать из него наживку и посмотреть, кто придет…
Когда же все это закончится…
Сунув спецсообщение в карман, я отправился в адмиральскую каюту. Еще один аврал — только этого нам и не хватало…

— Мафия?!
Ударной авианосной группой «Александра Второго» командовал, как на грех, полный адмирал Николай Ильич Казарский, граф Казарский. Ему был семьдесят один год — достаточно для того, чтобы быть упрямым как осел и никогда не менять своих решений. Кроме того, его очень уважали в Главморштабе. На флоте вообще очень много династий, например наша, Воронцовская, насчитывает четыре поколения: военными моряками были и прадед, и дед, и отец, и я сам. Получается как в той книге… Оруэлла, кажется. Все животные равны, но некоторые из них все же равнее. Казарский до сих пор прибавлял к своим словам «-с» и терпеть не мог любое отступление от классических канонов ведения боевых действий на море. Военно-морской спецназ он считал кем-то вроде бездельников, прохлаждающихся на борту непонятно зачем, а разведчиков типа меня — еще и бесчестными бездельниками. Мое предложение как раз и подтверждало мое бесчестье — связаться с мафией для того, чтобы спасти попавшего в больницу моряка и, возможно, найти второго, похищенного.
Что на «Николае Первом», что на «Александре Колчаке» я бы нашел понимание. Проблема в том, что первый в Атлантике, второй — на ремонте и переоснащении на верфях. Я и моя группа — все равно что цыгане: нас и наше оборудование в контейнерах просто перекидывают с корабля на корабль, в зависимости от того, какой корабль находится в нужном секторе. Приходится налаживать связи с капитаном и с командующим УАГ. С Казарским мне так и не удалось это сделать.
— Совершенно верно, мафия. Они держат город, они контролируют преступную жизнь и частично полицию там. Они могут быть полезны.
— Уголовные преступники! — Казарский пошевелил усами. — Как можно-с…
— Господин адмирал, эти уголовные преступники могут помочь быстро и тихо. Возможно, за деньги, но это дешевле, чем иметь проблемы. По крайней мере я могу гарантировать, что попавший в больницу сержант исчезнет оттуда быстрее, чем кто-то успеет что-то понять. Не помешает их помощь нам и при расследовании, что именно произошло. Я лично знаю одного из самых влиятельных мафиози города.
— Это вас не красит сударь, да-с… И думать забудьте. Русский флот не имеет дела с таким merde. Я уже отправил депешу в Главморштаб. Будем действовать согласно их указаниям, слышите?
— Глухота до сих пор не входила в число моих недостатков, — отрезал я и вышел.
— Вице-адмирал Воронцов, вернитесь!
Чуть не обернулся, чтобы показать на пальцах нехорошее… 
Кстати, мое вице-адмиральское звание — уже действительное, два года назад я отозван из действующего резерва и приписан к военно-морской разведке. Основная задача — уничтожить генерала Абубакара Тимура. Любыми средствами и любой ценой…
Я спустился на вторую палубу, где стоял мой мобильный штаб: несколько контейнеров, подключенных к системе связи и энергоснабжения авианосца. По пути я уже продумал, что именно буду делать…
— Так, офицерам внимание! — Я хлопнул в ладоши, и офицеры повернулись ко мне. — У нас чрезвычайная ситуация в Танжере. Один морской пехотинец тяжело ранен, один похищен, возможно, убит, но возможно, еще жив. Временно переключаемся на этот инцидент, примерно пятьдесят процентов ресурсов бросаем на это, оставшимися пятьюдесятью отслеживаем ситуацию, связанную с основной целью. Что с потерянным беспилотником?
— Пока не нашли…
— Оставьте это команде «Александра», пусть ищут сами. У нас есть дела поважнее, и мы им не подчиняемся. Мне нужны два беспилотника над Танжером, один отслеживающий остановку в городе, второй — на подхвате. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.
— Господин вице-адмирал, до особого распоряжения все полеты беспилотников запрещены…
— Кем?
— Господином адмиралом Казарским.
Вот… идиот. 
— Еще раз напоминаю — мы часть центрального подчинения. Подчиняемся непосредственно Санкт-Петербургу, и у нас есть свои беспилотники, а не беспилотники авианосца. Поэтому распоряжения адмирала Казарского, затрудняющие или делающие невозможным выполнение нами своей работы, я заранее отменяю, какими бы они ни были. Для нас они никакой силы не имеют, если кто-то в этом сомневается, пусть телефонирует в Главморштаб и выясняет по статусу нашей группы. Всем понятно, что я сказал?
— Так точно, господин вице-адмирал.
Вообще-то могут быть и проблемы. Беспилотники у нас свои, но топливо и обслуживание-то местное. Вот прикажет Казарский не давать топлива — и чего? 
— Я направляюсь на «Аврору», буду наводить оттуда. Установите прямой секретный канал с «Палладой», немедленно. За старшего Москвин. Вопросы…
— Как быть, если не дадут топлива для беспилотника?
Да, мысли идут в одинаковом направлении. Если кто-то кому-то на корабле хочет устроить веселую жизнь, ему обычно это удается. Особенно если это командующий УАГ.
Я снял с шеи ключ на стальной цепочке, бросил его Москвину. Показал на сейф — там на оперативные расходы лежало полмиллиона рублей в различных валютах.
— Отстегните немного старшему офицеру палубной команды обслуживания, он вас заправит. В чем проблема, реактивный самолет на форсаже сжигает за минуту столько топлива, сколько наш беспилотник за полчаса. Думаете, не найдут как отчитаться? Или думаете, адмирал будет круглые сутки смотреть, что взлетает с палубы? На обратном ходе — заход в Ниццу, деньги всем нужны.
Из раза в раз учу своих подчиненных главному: «Импровизируй. Не останавливайся перед трудностями, тем более если эта трудность — требования устава или идиот в мундире. Делай все, чтобы выполнить задачу. Оправдание можно найти даже провалу, не может быть оправданий только для одного — бездействия».
Рано или поздно я из этой группы уйду, а они останутся. Потому что со смертью генерала Тимура террор не закончится.
— Еще вопросы…
— Порядок взаимодействия…
— Ориентируйтесь на меня. Я попробую обойтись ударными силами «Паллады», но разведка и связь на вас, ясно?
— Так точно.
— С нами бог, господа!
— С нами бог, за нами Россия!
Пальцем поманил Москвина, отошли в сторону…
— Со стариком веди себя тихо, не нарывайся. Он после обеда спит полтора-два часа, на это время ориентируйся, чтобы поднимать и сажать свои пташки, ясно? Фон Валь может отказать, ориентируйся на Баратынского. Перед тем как что-то запускать, поставь человека на первой палубе у адмиральского салона. Во избежание, скажем так.
— Понял.
— И входи в курс. Привыкай.
— Понял…

Танжер, Танжер… Город мафии, наркотиков, свободного секса и европейского декаданса на африканской земле. Крайний раз я видел Танжер с борта снижающегося пассажирского дирижабля, как раз такого, который плывет себе в нескольких милях от нас, величаво и спокойно. Сейчас, увы, я путешествовал в куда менее комфортных условиях — на борту ударной лодки с жестким днищем, идущей со скоростью около тридцати миль в час, почти на пределе…
Соленый ветер летел в лицо. Сорочка промокла от брызг — я на всякий случай переоделся в гражданское и теперь жалел об этом. Пулеметчик на носовой спарке ради тренировки отслеживал проносящиеся мимо яхты. Думаю, не лучшая идея…
Пронеслись мимо марины. Дальше — грузовой порт, стационеры стоят либо пришвартованные в нем самом, либо на рейде. Военной гавани здесь нет, потому что и военного флота нет, только множество полицейских катеров, которые борются с контрабандой и торговлей наркотиками. Катера по военным меркам несерьезные — переделанные контрабандистские «сигареты», дающие до пятидесяти пяти миль на воде, но при этом из вооружения у них только ротный пулемет и крупнокалиберная снайперская винтовка, по двигателям стрелять. Как раз такая «сигарета» пристраивалась сейчас к нам, нагло пользуясь преимуществом в скорости, но опасаясь подходить ближе из-за пулеметов по бортам. Их у нас три, точнее, даже четыре — спарка на носу и по одному по бортам…
Капитан-лейтенант Островский приложил ладонь ко лбу, чтобы солнце не светило, невооруженным глазом осмотрел «сигарету».
— Отсигналим?
Я пожал плечами:
— Валяй.
Островского я знал довольно давно, еще с тех времен, когда он попался мне в Лос-Анджелесе, раненый и убегающий одновременно и от полицейских, и от мексиканских и негритянских банд. Я засунул его в самолет, летящий в Империю, но ему довольно быстро удалось отплатить мне: он вывез невредимыми из САСШ Юлию и Майкла. Так получилось, что он с тех пор прибился ко мне. Североамериканцы знали его — у него была отличная подготовка, он закончил сразу два курса специальной подготовки, наш и североамериканский (североамериканцы его и подставили). Учитывая тот факт, что он был «засвечен», в его личном деле стоял запрет на службу в подразделениях боевых пловцов. Но я пробил его прикомандирование к отдельному разведцентру под моим командованием в качестве силовой подгруппы обеспечения. То есть если мы выйдем на генерала Тимура — именно капитан-лейтенанту Вадиму Островскому и его людям придется захватить или убить его. Плюсом было то, что служба здесь засчитывалась как участие в боевых действиях, соответственно шло утроенное денежное довольствие и выслуга лет умножалась на два. Минусом — то, что капитан-лейтенант и его люди превратились в чисто сухопутных крыс, практически не делая даже учебных погружений.
Островский снял с автомата фонарь-прожектор (если на автомате — могли неправильно понять) и быстро отстучал: «Следую своим курсом». На морском языке это означало — «Пошли на…».
У полицейских не оказалось даже фонаря и человека, знающего азбуку Морзе, чтобы ответить нам. Вместо этого они заорали требование лечь в дрейф и застопорить двигатели для досмотра…
— Ага, щаз-з-з-з… — раздраженно сказал Островский, — лоцман, полный вперед! Готовность на пулеметах.
Сам он поднял на антенне Андреевский флаг, чего мы не хотели делать, чтобы не светиться. Флаг был маленький, и судно наше было маленьким, третьего ранга, но вот флот, который мы представляли, был сильнейшим в мире…
Полицейские связываться не решились, хотя и следовали за нами неотступно до самой «Паллады»…

Крейсер-авианосец «Паллада» был относительно пожилым кораблем. Он был построен в семьдесят седьмом году, но в две тысячи четвертом прошел полную реновацию с изменением функций. Так что его можно было считать новым кораблем.
Он был последним в серии шести систершипов, построенных в соответствии с военно-морской доктриной второй половины двадцатого века. Тогда, после двух десятилетий бурного развития авианосцев, за которое авианосцы прибавили в весе в два-три раза и превратились из средства обеспечения ПВО линкоров в самостоятельные и очень мощные ударные единицы, возник вопрос, как воевать против авианосцев. Один из асимметричных ответов — развертывание мощных подводных сил. Тем более первые атомные подводные ракетоносцы появились в пятидесятые, а вот первые атомные лодки — охотники — как раз в конце шестидесятых. В конечном итоге лодок-охотников во флотах стало столько, что возникла серьезная угроза для авианосцев.
Основная угроза для подводной лодки — это торпеды и глубинные бомбы. Кроме того, для обнаружения торпедной подлодки нужны буи, большое количество акустических буев, и, возможно, морские мины — быстро заминировать опасный участок, чтобы преградить выход подлодки на огневой рубеж. Встала проблема и морских мин — во Второй Тихоокеанской японцы активно использовали подводные минные заградители. Мины стали для кораблей столь опасными, что стало невозможно использовать ни минные тральщики, ни минные тралы на больших кораблях — единственными средствами борьбы с современными минами стали буксируемые тяжелым вертолетом минные тралы и боевые пловцы из подводных команд разминирования. Современная война требовала наличия на борту ударной авианосной группы не менее десятка различных вертолетов, в том числе тяжелых. В то же самое время вертолетного ангара по тем временам не было даже на некоторых крейсерах старых проектов, не говоря о фрегатах и эсминцах. К тому же в это время были списаны последние летающие лодки — Вторая Тихоокеанская показала, что выжить в современном бою они не могут, и к тому же — на флоте не стало самолетов, которые могли бы нести и применять торпеды. Вообще не стало…
Несколько тяжелых катастроф показали опрометчивость «немедленного» решения — за счет сокращения авиагруппы тяжелого авианосца ввести в него восемь вертолетов. Да, у авианосца есть спасательные вертолеты, но это все не то. Палубная команда авианосца не могла обеспечить одновременную летную работу двух принципиально разных типов летательных аппаратов — самолета и вертолета — с палубы авианосца. Для базирования восьми тяжелых вертолетов «Сикорский», способных нести четыре торпеды, а не одну как вертолеты других флотов, потребовалось слишком сильно сократить боевые возможности ударного авиакрыла авианосца. Получился этакий недоавианосец и недовертолетоносец. Вертолет требовал своих запчастей, своего запаса топлива, несовместимого с реактивным. Летный штаб авианосца тоже оказался не в состоянии обеспечить управление одновременно и вертолетными, и самолетными вылетами. В итоге ситуация зашла в тупик.
У морской пехоты были самостоятельно построенные корабли, на которых базировались вертолеты, но флот счел их недостаточно мореходными, неспособными поддерживать ход авианосного ордера в течение длительного времени. В итоге шесть крейсеров — три уже построенных и три заложенных — перестроили в специализированные легкие вертолетоносцы. По расчетам, для обеспечения надежной противолодочной защиты авианосного ордера требовалось не менее четырех работающих вертолетов «Сикорский». Новый крейсер-авианосец нес десять, из них четыре могли работать, шесть — ремонтироваться, дозаправляться и быть в резерве. Таких крейсеров-авианосцев построили шесть — по числу существовавших на то время авианосных ордеров.
В девяностые годы эта проблема была решена по-другому. Авианосцы крайнего проекта изначально были спроектированы под восемь вертолетов противолодочной борьбы. Крейсера дальней океанской зоны в качестве обязательного требования должны были иметь ангар на три средних или два тяжелых вертолета, фрегаты — на два средних или один тяжелый, эсминцы — на один средний. Современные системы связи и управления с использованием боевого Интернета позволили-таки штабу авианосца управлять и вертолетами, и самолетами одновременно. То есть ударная авианосная группа нового проекта оказалась способна сама обеспечить свою противолодочную и противоминную оборону, без использования специализированного корабля.
Крейсеры-вертолетоносцы хотели списать, но передумали. Все они прошли модернизацию и стали использоваться как специализированные корабли-стационеры. Вместо десяти противолодочных вертолетов на них стали базироваться два тяжелых вертолета «Сикорский-80» для высадки морской пехоты и четыре ударных — для ее огневой поддержки. Изначально на крейсере был очень мощный информационный центр, потому что крейсер-вертолетоносец в составе УАГ должен был полностью принимать на себя роль штаба противолодочной и противоминной борьбы — его модернизировали и превратили в разведывательный центр. Для обеспечения решения задач, возлагаемых на суда-стационеры, на корабле забазировали роту морской пехоты. Команды подобрали с особой тщательностью — они должны были и заниматься разведкой, и представлять Империю на чужбине. Именно к такому кораблю мы сейчас причаливали — под дулами автоматов дежурной смены морской пехоты, занявшей позиции на палубе. Судя по тому, что крупнокалиберные пулеметы были расконсервированы и поставлены на станки, на корабле было объявлено военное положение…
— Бросай конец! — проорал Островский, когда мы притерлись к борту.
— А еще тебе ничего не бросить, салага? Ты кто такой вообще?
Островский явно разозлился. Не хватало терпения и снисходительности к ошибкам других — я неоднократно ему на это указывал. Хотя, может, второе — это и не недостаток…
— Хрен в пальто! Я адмирала везу! Повыступаешь — понарезаешь у меня круги… Давай штормтрап, пока окончательно не разозлился!
Островский намекал на один из видов наказания, который применялся на судах на стоянке. Проплыть сколько-то кругов вокруг судна в форме. Вода в порту грязная, а форму — потом только что новую заказывать…
Сверху начали спускать штормтрап.
— Что нового?
Бердынский мне понравился. Слишком молодой для капитана, а значит — зубами рвать будет, чтобы доказать, что достоин. Это хорошо…
— Пока ничего, господин вице-адмирал. Я отменил все увольнения, объявил боевую готовность. Наш судовой юрист сидит в полицейском комиссариате, но пока…
Самый лучший способ подружиться с человеком, заставить его признать ваше превосходство — быстро и эффективно решить проблему, которую он решить не может.
— Хотите, ваш человек, тот, который в больнице, будет здесь в двадцать четыре часа?
— Вообще-то…
— Без условий. Не время честной игры. Хотите или нет?
— Так точно.
— Дайте телефон. И справку по оперативной обстановке в городе.

Зазвонил телефон. Спутниковый. Когда я сидел на авианосце вне зоны подавления, он был включен, потому что мне мог звонить кто угодно и с чем угодно. Друзья. Друзья друзей. Сеть была раскинута, и оставалось только ждать, когда и кто ее потревожит…
— Мистер Воронцов, мое почтение…
Так и есть. Микеле Альвари. Сейчас уже — Дон Микеле, один из некоронованных королей Танжера, бежавший со всей семьей из разгромленного англичанами Нью-Йорка. Семьей… ну вы понимаете, что я имею в виду.
— Мое почтение, дон Микеле. Как поживает Руби?
Мафия — весьма интересная организация, многие считают их преступниками, но на самом деле это криминальные бизнесмены — что все же лучше шакалящих по улицам отморозков с ножами и палками. Мафия также представляет немалые возможности при проникновении на враждебные территории… я имею в виду агентурное, не военное проникновение. Но в то же время у них есть правила, Кодекс Чести, которому они следуют. Если не оскорблять их, не делать то, что унизит тебя в их глазах, это лучшие друзья. Дон Микеле стал доном исключительно потому, что за ним, по слухам, стояли русские. А верны эти слухи или нет — неважно, желающих проверить нет.
— Снова беременна.
— Поздравляю.
— Пока не с чем.
— Надеюсь, это будет мальчик.
— Я тоже на это надеюсь.
У дона Микеле было две дочери — уже две. По меркам итальянцев, тем более сицилийцев, большое несчастье, это все равно что нет детей.
— Я слышал, в Танжере неспокойно… — перешел я к делу.
— Для этого я и звоню вам, чтобы все прояснить. Это не наши.
— Вот как?
Мой вопрос был понятен. Он отражал сомнения в возможностях мафии контролировать город.
— Никто из нас не давал им разрешения на такое.
— В таком случае накажи их. А если хочешь нам помочь — сделай кое-что другое. Ты же не хочешь стрельбы в городе…
Микеле помолчал.
— Вы где?
— Ближе, чем ты думаешь. У твоего порога. Сейчас принимаются решения. И ты знаешь, какими они могут быть.
Я помолчал.
— Вы могли бы продемонстрировать свое дружелюбие, отдав нам раненого сержанта, который сейчас в вашем госпитале под охраной полиции.
— Это возможно, — быстро сказал Микеле.
В самом деле. Связи с полицией есть и неприятности не нужны.
— Я могу послать людей?
— Дайте мне шесть часов.
— И еще одно. Я думаю, мы оба знаем, кто это мог сделать и где он находится. Я не прошу вас разбираться с этими людьми. Это наше дело. Но тебе не кажется, что было бы правильным, чтобы общество выразило им свое мнение по поводу того, что они сделали, какую беду навлекли на город? Как ты считаешь?
— Это тоже возможно, — подумав, сказал Микеле.
Микеле, Микеле… Все-таки прекращать надо, завязывать тебе с преступной деятельностью. Ты-то думаешь, я просто хочу, чтобы вы, община, мафия, надавили на Касбу, чтобы сделать ее более сговорчивой во время переговоров по освобождению. Ты даже не представляешь, что мы собираемся сделать, и лучше тебе этого не знать! Но, право, прекращал бы ты эти дела с наркотиками. Выращивал бы скот, оливки…
— Хорошо. Я буду на связи…
Я сбросил звонок, набрал новый номер.
— Зенит на связи…
— Зенит, это первый. Что с птицей?
— Птица взлетела. Идет к вам. Изображение — на двадцать пятом канале, выделенное.
— Хорошо, отбой.
Я отключил телефон.
— Вот и все. Мне нужен ваш разведцентр.

12 января 2015 года
Танжер, Испанское Марокко
Район Шарф

Если мафия хотела с кем-то разобраться в Танжере — она делала это тихо, быстро и эффективно…
Рано утром, когда солнце только-только осветило старые стены Танжера, у одного из зданий в дорогом районе Шарф остановились две машины. Серо-стального цвета, «четырехглазый» британский «Даймлер» с двенадцатицилиндровым мотором и сопровождавший их «Данжель-504», пикап с двойной кабиной, переделанный из легкового универсала «Пежо». Визит был явно недружественный, но сторож на воротах старого двухэтажного дома безропотно открыл ворота. Он знал, кого следует гнать пинком и проклятьями, кого угрозами, а кому следует открыть, пока не стало хуже. Приехавший человек относился именно к такой, последней, категории.
Проехав короткой, мощенной брусчаткой дорогой, похрустывая брусчаткой под широкими шинами, «Даймлер» остановился на поворотном круге у старой виллы — поворотный круг образовывал здесь старинного вида фонтан, в котором воды не было лет пятьдесят. «Данжель» остановился на подъездной дороге — и из него совершенно открыто выбрались люди с автоматическими винтовками и помповыми ружьями.
Высокий, благородного вида старик, чьи поседевшие бакенбарды выдавали французское происхождение, держа себя как на военном параде, с достоинством поднялся на три ступеньки к двери и постучал по ней тростью, набалдашник которой представлял собой голову орла. После небольшой заминки дверь открылась.
Молодой человек, можно даже сказать мальчик — черноглазый, с босыми ногами, одетый в черную безрукавку и белые свободные штаны, — поклонившись, повел человека анфиладой комнат. Когда-то эта вилла была построена для европейца, но сейчас в ней жил мусульманин, правоверный. Дом был перестроен, с тем чтобы отделить женскую половину от мужской и чтобы женщины могли существовать в этом доме, лишний раз не пересекаясь с мужчинами, тем более с гостями. Отчего большой дом превратился в некий лабиринт, в котором даже живущим в этом доме с трудом можно было сориентироваться…
Мальчик привел гостя в комнату, в которой ничего не было, кроме натертого воском пола и киблы на стене — указателя направления на Мекку. Луч света медленно полз по навощенному паркету пола к голому по пояс лысому человеку, который совершал сейчас намаз, истово совершая поклоны и бормоча слова какого-то по счету раката…
Мальчик оставил их одних.
Гость огляделся, но присесть было некуда, в комнате совершенно отсутствовала мебель. Тогда он прислонился к стене и постучал тростью по полу.
— Твои грехи не замолить, Мухаммед, как бы ты ни пытался, слышишь?
Хозяин дома не ответил — он продолжал молиться.
Северная Африка — место, где ислам побеждает традиционные верования африканских народов, в основном примитивно-анималистические. На севере Африки негритянская кровь мешается с арабской и с кровью египтян — загадочного и древнего народа, давая миру как великих мореплавателей, купцов, воинов, так и великих подонков. Человек, который сейчас столь усердно просил Аллаха о прощении, безусловно, относился к числу последних. В той же Франции ему бы грозила гильотина совершенно определенно. Наркоторговля, работорговля, детская проституция, разбирательство людей на органы, незаконная торговля драгоценными камнями — полный набор, в общем. Но здесь, в свободном городе Танжере, ему не грозило ничего, но только до тех пор, пока он и его люди соблюдали правила игры. Если нет — суд мафии более скор и жесток, чем суд государства. И гость прибыл в этот дом, чтобы напомнить хозяину об этом.
Наконец, произнеся заключительные слова молитвы и дважды совершив символическое вуду — омовение, хозяин дома поднялся. Несмотря на возраст, он вовсе не производил впечатления дряхлости, и четверо его жен с многочисленным, постоянно пополняющимся выводком детей подтверждали это. Он был лыс, крепок, суров и чем-то напоминал янычара. Или палача султана…
— Зачем ты приехал? — спросил хозяин дома, сверля гостя черными, злыми паучьими глазами.
— Передать тебе решение Копполо.
— Вот как? Почему же тогда меня не позвали, а?
— Потому что ты не из нас. И твои люди не из нас. И ты творишь зло в этом городе. Слишком много зла.
— Можно сказать, что вы — божьи ангелы!
— Нет. Но мы нарушаем закон, чтобы заработать деньги и защитить свои семьи. А ты нарушаешь закон, потому что твой гребаный Аллах приказывает тебе это делать…
Хозяин не двинулся с места.
— Разве у меня не стало верных людей, что ты приходишь и оскорбляешь меня и моего бога в моем же собственном доме?
— Нет, Мухаммед, у тебя много людей. Пока. Твои люди устроили перестрелку в порту, убили одного русского, ранили другого и похитили третьего. Это было сделано без разрешения общества, и это может вызвать проблемы у всего общества.
— Это были не мои люди!
— Неважно. Это ты привел их сюда, это ты дал им кров и стол. Это ты даешь им деньги, чтобы они лили кровь. Общество дает тебе сорок восемь часов срока, чтобы найти русского и вернуть его. И убрать из города всех, кто создает проблемы. Если нет, тогда убирайся сам вместе со своими многочисленными людьми.
Хозяин дома нахмурился:
— Попробуй убрать меня сейчас.
— Я здесь не для этого. Я все сказал. Дорогу назад найду сам…

Мухаммед Фатех, лидер мусульманской общины Танжера и одновременно главарь организованной преступной группировки Касба, с мрачным видом смотрел в окно на отъезжающий британский лимузин. Он сохранил лицо перед гостем, но не решил ни единой проблемы из тех, которые готовы были свалиться на него подобно самосвалу кирпичей. Да, его группировка первая по численности, они плотно держат порт, контролируют грузовые компании, заправляют в профсоюзах моряков и грузчиков. Да, он может найти за день сотню готовых на все отморозков, на него работают даже бывшие испанские и французские легионеры, ставшие профессиональными убийцами и наемниками. Но если сицилийцы, которые последнее время приобрели очень большое влияние в городе, объединятся против него, они пустят ему кровь и выбьют из порта. И было бы из-за чего…
Мерзость какая…
В дверь скользнул мальчик.
— Пришел Аслан-эфенди, аба…
— Пусть войдет…
Аслан-эфенди отвечал за работу припортовых кабаков, баров, наркоторговцев в них и шлюх. Бары Танжера широко подходили к понятию «хорошие практики обслуживания» — например, в кальяне, который вам подадут, в курительной смеси может оказаться трава-мурава, и на следующий день вы очнетесь на пустыре, с пустыми карманами и жутко болящей головой. Многие апартаменты на втором и третьем этажах домов оборудованы видеокамерами, так что не удивляйтесь, если маленькое пикантное приключение превратится в большой-пребольшой шантаж. И много чего другого было в припортовых кабаках Танжера — но вот исламским экстремистам там разгуляться не давали.
— Аллах да благословит вашу руку, эфенди! — покорно приблизился Аслан.
Руки для поцелуя не предвещалось, он понял, что чем-то провинился, и встал на колени, чтобы поцеловать туфлю хозяина. Но хозяин поддел его ногой под челюсть так, что Аслан с жалобным заячьим криком отлетел назад.
— Ты что делаешь, сын шакала? — спросил хозяин. — Мало того что ты давно погубил себя своими грехами. Так ты хочешь погубить и меня!
Аслан-эфенди был… скажем так, небесно-голубого цвета. Имея доступ к десяткам, даже сотням шлюх, не все из которых были окончательно затасканными, он жил с маленькими мальчиками, меняя их одного за другим.
— Но амир!
— Сын шакала, чтобы Аллах тебя тяжело покарал огнем! Как ты посмел нападать на русских?! Как ты посмел нападать на моряков, они приносят нам деньги!
— Но это не я! Амир, это не я!
— Значит, в твоем районе творится бардак. А ты не пользуешься уважением, если в твоем районе позволяют себе подобное!
— Три дня, эфенди! Три дня — и я все узнаю!
— Двенадцать часов. Твой район не так велик. Не узнаешь — берегись. Мой гнев настигнет тебя гораздо раньше гнева Аллаха…

…Гнева Аллаха… Гнева Аллаха… Гнева Аллаха… Гнева Аллаха… 
Один и тот же отрывок повторялся много раз, как заезженная пластинка. Это было так называемое «слово-маркер» в программе «Невод», при его произнесении или написании автоматически включалась запись. Но запись работала и без этого…
В нескольких десятках метров от дома Фатеха стоял фургончик. Рабочий в спецовке муниципальной электрической компании что-то делал с проводами. На самом деле он уже сделал, теперь все телефоны в нужном доме перешли в работу в качестве подслушивающих устройств, в качестве подслушивающего устройства работал и сотовый телефон. Он был выключен, но эти телефоны никогда окончательно не выключаются…
— Господин вице-адмирал, результат отрицательный.
Значит, в списке известных террористов и подозреваемых в терроризме эти голоса не числятся. Впрочем, я почти не сомневался в этом — это уголовники, а не террористы. С ними работать — одно удовольствие: они живут легально, потому что какой смысл зарабатывать деньги преступным путем, если нет возможности их потратить? Они не так опасаются прослушивания — у полиции куда примитивнее оборудование и нет возможности прослушивать без ордера. Точнее, есть, конечно, но в суде это уже не пройдет.
— Проверяйте по Интерполу. Там есть голосовая база данных.
— Есть.
Голосовая база данных там действительно есть. И довольно обширная. Ее создали в начале семидесятых, когда стали распространенными похищения людей — для того чтобы проверять звонки о выкупе. Тогда в Берлине только создали систему обмена данными «Комиссар», опередив даже ФБР и наше МВД. Теперь проникновение Интернета в цивилизованном мире равно ста процентам и наш оператор, сидя на боевом корабле, может послать запрос в систему через петербургский ЦОД МВД. В конце концов, Российская Империя платит взносы в Интерпол — должны же деньги окупаться, верно…
— Движение!
Беспилотный самолет, невидимый для радаров, описывал широкие круги над Танжером на минимальной скорости, экономя горючее. Он видел все — и то, как в дом прибыл посланник мафии, и как он удалился, и то, как подъехал внедорожник одного из «лейтенантов» мусульманской криминальной группировки, и как он сейчас уезжал. Разведывательные возможности сейчас, на пятнадцатом году двадцать первого века, были просто потрясающие. Мы могли целыми днями следить за передвижениями того или иного объекта, прослушивать его, регистрировать все контакты. Даже в крупном, оживленном городе, каким является Танжер, один беспилотник этого проекта может автоматически сопровождать до пятидесяти объектов размером с одиночного человека.
— Машина отходит. Наблюдать?
— Да. И за домом тоже…

Сегодня Мухаммед Фатех решил никуда не выходить и не выезжать из дома. Инстинкт подсказывал ему, что это очень и очень опасно.
Вместо этого он сделал несколько местных и междугородных звонков, содержание которых мало заинтересовало русскую военно-морскую разведку, но, несомненно, заинтересовало бы местную полицию и Интерпол. Он связался со своими людьми во всем регионе и отдал команды начать приготовление к трудным временам. Товар, каким бы он ни был, перевести в деньги, насколько это возможно. Сами деньги припрятать в надежное место. Докупить оружия, патронов, взрывчатки. Осмотреться, кто из спецов есть на рынке, насколько реально их нанять. Собрать своих людей — родственников, должников, сообщить о том, сколько вооруженных и готовых к бою людей может выставить каждая организация. Квартиры не снимать — это будет уже слишком явной подготовкой к войне…
Ближе к вечеру приехал Аслан. Судя по его плоскому как блин, потному, сияющему лицу, он сделал то, что от него требовалось.
— Я нашел их, эфенди! Я нашел их!
Глаза короля Касбы застыли.
— Кто они?
— Это люди, которые приехали из Ас-Суэйры.
— Ты уверен, что из Ас-Суэйры?
— Абсолютно.

Это люди, которые приехали из Ас-Суэйры… 
Ты уверен, что из Ас-Суэйры… 
Абсолютно… 
Я лихорадочно вспоминал. Ас-Суэйра — город на побережье Атлантического океана. В туристических справочниках ему отведен всего лишь один абзац, город небольшой, бывшая пиратская гавань, сейчас там рыбаки. И арабы.
— Ас-Суэйра. Этот город… что-то вроде нейтральной зоны. На побережье Атлантического океана, господин вице-адмирал.
— Что значит — нейтральная зона?
— Наркотики, Ваше Высокопревосходительство. Отсюда начинается их путь в Европу.
— Понятно, благодарю…

— Что они делают в этом городе?
— Они приехали с товаром, амир! Попросили у меня разрешения распродать его. Я взял четверть, как и положено.
— Тогда зачем, черт возьми, им нужен был русский?
— Я не знаю, амир! Клянусь Аллахом, не знаю!
В любом случае по меркам криминального мира это было беспределом, и Фатех был вполне в своем праве, если бы с них спросил.
— Ты знаешь, где они сейчас?
— Да, эфенди! Есть место в горах!
— Вахадж! — заорал амир. — Вахадж! Иди сюда!
В кабинет протиснулся молодой здоровяк, чем-то неуловимо похожий на короля Касбы.
— Собирай всех! С оружием! Мы едем! Прямо сейчас!
— Да, отец…
— Ты поедешь с нами… — распорядился Фатех.

— Кажется, началось движение… — сказал оператор на «Александре Втором», отслеживая обстановку.
— Что у нас с группами в Танжере?
— Двенадцать человек на «Авроре».
— Пусть выдвигаются в западную часть города. Две группы по шесть человек. Машины арендовали?
— Так точно.
— Отлично. Пусть занимают позиции… скажем, на Сан-Франциско и здесь, на Рю д’Атлас. Тихо и быстро.

Меньше чем через час пять одинаковых черных внедорожников «Датсун» выехали из района Шарф, набирая скорость, рванулись к Арабской площади. Среди тех, кто сидел в машинах, были только родственники и даже сыновья Фатеха. А всего у Фатеха было двадцать детей: девять сыновей и одиннадцать дочерей. Двое из сыновей следовали в конвое.
Сам Фатех следовал в третьей машине, он был единственный, у кого с собой не было автомата. План был простой — найти этих сукиных детей и показать им, где раки зимуют. Вопрос даже не в русском. А в отсутствии уважения…
Фатех относился к числу тех мусульман, которые соблюдали и требовали соблюдать лишь те нормы Корана, соблюдать которые было приятно или выгодно, а во всем остальном на Коран, на шариат они плевали. Фатеху был нужен шариат лишь как средство запугивания всех остальных. Мусульмане, как и сицилийцы, держались вместе и поддерживали кровную месть, но в них было и кое-что иное, и это иное напрямую вытекало из Корана. Особая спайка, поддержка друг друга и презрение ко всем остальным — ведь они были правоверными, а все остальные были неверными. Уверенность в том, что жизнь неверного, его имущество, его женщины разрешены… В отличие от лицемерных католиков они творили преступления, полностью уверенные в своей правоте. Они грабили чужих, неверных, которых даже за людей не считали. Особый, присущий мусульманам фанатизм — многие считали, что, участвуя в преступной группировке и ведя преступный образ жизни, они становятся не уголовниками, а воинами Аллаха, которые борются против неверных. А венец жизни правоверного — шахада, то есть смерть в бою с неверными. Именно этот сплав качеств позволил их группировке, не такой уж и многочисленной, завоевать и удерживать самый лакомый кусок города Танжера — порт и припортовую территорию. Но сейчас Фатех понимал, что мафия попытается разобраться с ним не его руками. Они просто натравят на него русских. А это игра совсем другого уровня, ему в ней не выиграть…
Проскочили Арабскую площадь. Дальше дорога шла в Атласные горы, непредсказуемые и опасные, в которых суровые горцы выращивали на продажу марихуану. Дорога, которая вела к ним, так и называлась — Рю де д’Атлас…
Выехали за город. Темнело.
— Куда?
— Прямо…
Машины неслись по отличной бетонке к блокпосту, отделяющему территорию Вольного города от территории Африканской Испании…
На таможенном посту на них даже и не взглянули. В принципе, правильно — вряд ли Мухаммед Фатех будет марать руки, лично занимаясь контрабандными операциями, а оружие, даже автоматическое, вряд ли было контрабандой, его было вдоволь и с той, и с другой стороны. Дорога шла в горы, качество ее было хуже, потому что выделяемые в Мадриде на дорожное строительство деньги благополучно уходили налево. Солнце садилось в горы, окрашивая их в богатый оттенками — от почти розового до охряного — желто-красный цвет…
Внезапно Мухаммеду Фатеху пришла в голову мысль, что он напрасно поехал в ночь, в эту глушь, даже с двадцатью вооруженными и преданными людьми. Горная дорога, дикие поселения Атласных гор — горцы здесь полные, конкретные отморозки, как, наверное, и любые другие горцы в мире. Но с другой стороны, он хозяин порта, и если горцы с ним поссорятся — то могут своей коноплей дома отапливать…
Шайтан их забери, как не вовремя…
Шайтан их забери…
Они свернули с главной дороги. Прошли мимо заправочной станции, достаточно большой, чтобы вместить те восемнадцатиколесные трансафриканские фуры, которые здесь начинают свой путь к Мысу Доброй Надежды. Заправка с двенадцатиметровой высоты навесом была ярко освещена, но на ней никого не было…
Сразу после заправки нормальная дорога оборвалась. Пошел раскручиваться выстроенный в семидесятые обнимающий горы серпантин. Прихотливая, извивающаяся дорога, обнимающая иссушенные солнцем и ветром горы, ныряющая в провалы и тоннели, ветром взлетающая вверх, чтобы перевалить через гребни. Местные горы были невысокими, полуразрушенными — Урал, а не Кавказ. Но и здесь жили горцы, упрямые и гордые люди, которые никому не позволяли помыкать собой и молились одному лишь Аллаху…
По этой дороге почти никто не ездил. В одном месте несколько крупных камней обвалились на дорогу. Охранникам пришлось выйти и сбросить их под откос.
Мухаммед Фатех нервничал, но не показывал этого.
За одним из поворотов была площадка, на которой могли разъехаться даже восемнадцатиколесные фуры. При прокладке дороги нашли относительно ровное место и сделали такую площадку, на которой можно разъехаться, других таких мест не было. Сейчас на площадке стояли два старых внедорожника «CJ5» с закрытыми кузовами и старый, «носатый» полноприводный трехосный «Мерседес» с наращенными бортами. Вооруженные винтовками и автоматами люди занимали позиции за ними и перед ними…
Светили фары…
Внедорожники остановились полукругом. Захлопали дверцы машин…
Мухаммед Фатех прошептал Фатиху — первую суру Корана, — как он всегда делал перед каким-то важным делом, даже не задумываясь над тем, что Фатиху обычно читают над покойными. Затем толкнул дверь машины. Один из охранников поспешно протянул ему его оружие — «вальтер МПК», который Фатех повесил себе на шею.
Трое — амир и по двое из личной стражи — медленно двинулись друг другу навстречу…
Они сошлись на освещенном фарами пятачке ровной, высушенной солнцем земли, не дойдя друг до друга всего нескольких метров. Остановились, смотря друг на друга, как самцы буйвола во время гона, придумывая, как половчее сбить с ног и опрокинуть друг друга…
Горцев представлял шейх аш-Шафи. Не уступающий и даже превосходящий габаритами Фатеха здоровяк с короткими усами и без бороды. Он пользовался уважением своего и соседнего племен, несмотря на возраст, часто ложился со своими четырьмя молодыми женами (жен у него было намного больше, но со стареющими он разводился) и имел патент сержанта Иностранного легиона Испании. Именно шейх аш-Шафи разрешил молодым людям из племен служить в армии, даже во французском Иностранном легионе. Возвращаясь, они учили тактике современной войны своих соплеменников, на службе они узнавали, где и почем можно купить оружие и боеприпасы, сводили знакомства с торговцами и контрабандистами — все это были очень полезные навыки, связи и знакомства. Но побережьем и портом владел Фатех, и отправку марихуаны и опиумной пасты прочно держал в руках он. Племена зависели от Фатеха и знали это…
— Ас Салам Алейкум… — сказал Фатех.
— Ва Алейкум ас Салам, — ответил шейх, — какая нужда заставила тебя ступить на земли моего народа, тем более в такой поздний час?
Вопрос был грубостью. По обычаям несколько минут надо было уделить «светским» вопросам о здоровье самого гостя, его жен, детей и скота. Пожелать, чтобы Аллах дал благополучия в делах, и только потом переходить к обсуждению того, ради чего, собственно, они и собрались здесь. Но шейх сразу перешел к делу, показав, что он сильно недоволен визитом ночных гостей…
— Аллах свидетель, я не стронулся бы с места, не будь в том насущной нужды, шейх… — Фатех не пошел на ответную грубость.
— Законы нашего народа, путник, приказывают встретить тебя с распростертыми объятиями и поделиться последним, что у нас есть. Скажи, в чем твоя нужда, и, видит Аллах, если у меня есть это, я поделюсь с тобой, как с братом…
— Аллах свидетель, моя нужда в справедливости и правосудии. Знаешь ли ты, что утворил нечестивый Малик со своими людьми в моем городе?
— Скажи, и я поступлю по справедливости, — пообещал шейх.
— Так слушай: этот молодой нечестивец пришел к моим людям с товаром. И они приняли его как брата, взяли у него товар и дали ему за него справедливую цену. Видит Аллах, мы не сделали лихвы, точно так же, как не делаем лихвы с тобой, ибо Аллах все видит и спросит с нас, когда настанет День.
— Аллаху Акбар! — синхронно сказали все пятеро и совершили вуду, ритуальное малое омовение без воды.
— И чем же нечестивый Малик ответил на нашу справедливость, на наше доброе отношение к нему?! Да будет Аллах свидетелем моим словам, да сгинуть мне на этом месте, да отсохнет мой язык, если я лгу. В этот же день нечестивец ворвался в припортовое заведение и разбил его! Он никогда не просил разрешения на такое, и я не дал бы никогда такого разрешения. Так пусть же справедливый суд укажет Малику на его ошибку и назначит наказание. Скажи мне, шейх, Малик прячется на землях твоего племени?
Шейх мог солгать. Несколько слов — и все, здесь не приято было что-то выяснять и уточнять, не принято было и шпионить. Но шейх знал, что слова его лжи ветер донесет до людей его племени — и люди его племени утратят уважение к нему. Ибо уста, извергнувшие ложь, извергнут ее с легкостью и во второй, и в третий раз, а как может быть шейхом тот, кто лжет? Как может племя идти за человеком, утратившим доверие людей…
И потому шейх сказал правду:
— Да, это земля Малика в той же степени, в какой она принадлежит любому из моего народа, и Малик находится здесь.
— В таком случае отдай его мне, и клянусь Аллахом, суд над ним будет скорым и справедливым.
Шейх нахмурился.
— Да отсохнет моя рука, если я сделаю это. Ты давно живешь на берегу, Фатех. Ты пропах рыбой и делами городских людей, но тебе никто не ставит это в вину, и каждое племя, большое или малое, принимает тебя на своей земле, не требуя с тебя платы. Но никто из нас не знал, что ты забыл наши законы и воспринял законы неверных. Разве ты не знаешь, что судить Малика могу лишь я, а выдав его тебе, я покрою позором не только себя самого, но и любого совершеннолетнего мужчину моего народа?
Шейх пригладил усы.
— К тому же Малик сказал мне, что разбил это заведение потому, что там торговали харамом и делали харам. Неужели ты пришел ко мне, чтобы просить суда над справедливыми? Неужели ты забыл Шариат?
Ничего не получалось. С одной стороны была мафия, Копполо, боевики. С другой стороны — шейх и его люди, упертые и твердолобые, как эти горы. Черное отчаяние вползало в душу…
— Малик солгал тебе! — выкрикнул Фатех. — Он солгал тебе!
— Скажи, в чем же, — и я накажу его за ложь, — невозмутимо ответил шейх.
— Он разбил это заведение не потому, что там торговали харамом, совсем по другим причинам! Он пришел туда для того, чтобы похитить русского! Русского моряка с одного из кораблей, которые стоят в гавани! И он сделал это! Нас всех уничтожат, понимаешь?! Этого нельзя было делать, это объявление войны!
— Неужели ты боишься кого-то, кроме Аллаха? — презрительно сказал шейх. — Да, Фатех, ты и в самом деле пропах рыбой. Скажи: «Достаточно с меня Аллаха, он — прекрасный хранитель», и укрепись в душе своей, как это делаю я и мои люди…
Про себя шейх заметил, что надо во всем разобраться. Малик привез с собой раненых, в том числе одного, которого в племени не знали. Но он сказал, что это его брат, которого он встретил в странствиях по миру. Если бы он сказал, что это русский, шейх и его люди приняли бы это нормально. Похищение людей за выкуп здесь не считалось за преступление, этакие дела воспевали в песнях и легендах. Но если Малик солгал, если он злоупотребил гостеприимством своего народа…
— Ты так ничего и не понял! — сказал Фатех. — Я не про русских. Я про других людей, которые главные в городе. Они…
Что они могут сделать, Фатех так и не поведал, просто не успел. Потому что в ночной тиши щелчком кнута раскатисто треснул выстрел — и лицо шейха аш-Шафи, воина и предводителя своего народа, взорвалось фонтаном кровавых брызг…
И тут же еще один выстрел сразил одного из боевиков, занимавших позицию у машин. Боевиков племен.
— Стреляют! — истошно крикнул кто-то.
— Не стрелять! — закричал Фатех, первым поняв, в какую ловушку они попали.
— Аллаху Акбар! — пронеслось над горами.
И огненная буря разразилась на пятачке.

Неизвестный снайпер солировал — его выстрелы, хлесткие и всегда безошибочные, заглушали стаккато автоматов. То один, то другой стрелок падали под шквальным огнем другой стороны, охотиться за снайпером было некому и некогда — смерть была здесь, рядом, в нескольких метрах. Почти одновременно погасли фары машин, разбитые пулями, с хлопками лопались шины, стальной град барабанил по кузовам, делая их похожими на решето. Дело было ночью, ни у той, ни у другой стороны не было ни прицелов, ни приборов ночного видения, но стрелять можно было, ориентируясь по вспышкам дульного пламени. Еще освещение давали горящие и загорающиеся машины. Смерть гуляла повсюду — и спасения от нее не было…
Одного из боевиков, которых привез с собой Мухаммед Фатех, звали Руби, но среди своих он был известен как Крысеныш. Он был совсем молодым — всего шестнадцать лет, и по молодости ему мало что доверяли. В этой бойне он оказался случайно, просто хозяин собирал всех и он оказался под рукой. Только и всего…
Крысеныш не был профессиональным солдатом, которого учили выживать в любых, самых страшных обстоятельствах, но у него было кое-что другое. Звериная хитрость, воспитанная в самых дурных районах Танжера, где могут убить за пачку сигарет. Дети в таких районах лет в одиннадцать-двенадцать становятся профессиональными убийцами. По законам большинства стран до четырнадцати лет ребенок вообще неподсуден, его нельзя приговорить к уголовному наказанию ни за какое, даже самое страшное, преступление. Очевидно, те, кто писал эти глупые законы, не знали про Танжер и про то, что там творится. Десятилетний ребенок вполне может нажать на спусковой крючок, с этим нет никаких проблем. Десятилетний ребенок невысок — прекрасно скроется в толпе, кроме того, от ребенка не ждут никакого подвоха. Такие вот малолетние убийцы, обученные циничными и жестокими воспитателями, перебрасывались на континент и к четырнадцати годам имели за спиной «багаж» в несколько десятков заказных убийств. После возвращения на Родину их нередко убивали свои же, опасаясь маленьких монстров, которых они создали…
Когда началась перестрелка — Крысеныш не стал палить, так как мозги у него работали не хуже, чем у любого иного спецназовца. Кто стреляет — тот и мишень, дульную вспышку не спрячешь… Вместо этого он откатился в сторону и застыл, став невидимым для всех…

Силы были примерно равны — по численности и огневой мощи, но горцы выигрывали. По очкам, но выигрывали. Многие были профессиональными солдатами, они были сильнее, жестче, жизнеспособнее уголовных ублюдков с побережья, которые вкусно жрали за хозяйский счет, почти не тренировались и максимум, что могли сделать, — с грозным видом постоять на разборке. Или поджечь магазинчик, владелец которого отказывается платить. В Танжере давно не было междоусобных войн, и авторитет того или иного бандита определялся по количеству людей в его банде. По количеству — но отнюдь не по качеству…
А горцы жили в горах, где им приходилось охотиться на скудную в этих местах дичь, и каждый патрон был на счет. Так что промахиваться они не умели…
Огонь стих, когда боевики Фатеха были выбиты полностью. Горцы потеряли около половины своих людей, но вместе с этим они потеряли и своего шейха…
Старший из оставшихся в живых подошел к тому месту, где происходили переговоры, включил фонарь. Луч света пробежался по разбитой голове шейха, потом перескочил на опрокинутого навзничь Фатеха. Его рубашку можно было выжимать от крови…
Подошел еще один боевик.
— Что будем делать, эфенди Салим? — спросил он.
Словом «эфенди» он признал нового вождя племени.
Салим указал на Фатеха.
— Отрежьте ему голову. И положите в мешок…
Да, шейх погиб, и по законам племен все, кто должен был сохранить его, но не сохранили, караются смертью. Но голова убийцы сильно меняет ситуацию. Да, шейх погиб — но мужчины племени отомстили за него и принесли голову убийцы на Совет племени. Тот, кто это сделал, имеет хорошие шансы стать следующим шейхом…
Салим осветил фонарем поле боя. Нельзя оставлять своих, те, кто погиб, должны быть похоронены до рассвета согласно законам шариата. Плохо, если не заведется грузовик…
Ему показалось, что в темноте, освещаемой лишь всполохами горящих машин, кто-то есть…
Он достал пистолет. С пистолетом в одной руке и фонарем в другой пошел к горящим машинам. Наверное… показалось, игра света и тени, отблеск языков пламени. Или джинны явились на пир…
Обогнул одну машину. Ничего. Другую. Ничего…
Он даже не понял, как умер. Просто длинное, заточенное до остроты лезвия шило с расплющенным кончиком проткнуло ему печень…

Крысеныш был слишком слаб, чтобы затащить упавшего на асфальт здорового мужика за машины. Он знал, что уже через несколько секунд пропавшего будут искать.
В темноте каркающими, отрывистыми голосами переговаривались враги…
Крысеныш обломком скальпеля, который постоянно носил при себе, перерезал автоматный ремень. Рука нащупала прохладную окружность гранаты на поясе…
Он выдернул чеку и бросил далеко вправо, в сторону. Раскатистым эхом треснул взрыв…
От машин врагов ударили две длинные автоматные очереди. Как раз вправо, туда, где был взрыв.
Подхватив трофейный автомат, Крысеныш рванулся в другую сторону, в темноту…
Его фигурка была отчетливо видна в сером поле прицела снайпера. Красное перекрестье прицела легло прямо на него…

Изображение в прицеле состояло из черного, почти белого и различных оттенков серого, но это был не термооптический прицел, какие идут по цене приличного автомобиля и какие выдают только в особые подразделения. Это был уникальный русский прицел ночного видения, третьего поколения, только начавший массово поступать в морскую пехоту и парашютно-десантные части русской армии, ведущей боевые действия на Востоке. В отличие от всех других конкурирующих прицелов, матрица этого прицела преобразовывала изображение не в зеленом спектре света — от зеленого сильно болят и устают глаза, а в гораздо более привычной человеческому глазу черно-белой гамме. Эти прицелы не экспортировались ни в одну страну мира и теоретически никак не могли попасть к боевикам. Однако же как-то попали…
Прицел был установлен на отобранной казачьей «снайперской винтовке Драгунова» впереди стандартного дневного прицела, дающего увеличение в пределах от двух до девяти крат. И винтовку держал в руках опытный снайпер, остававшийся в живых после четырнадцати лет джихада…
— Один уходит… — сказал он, — справа от ориентира два, двести метров. Дистанция около восьмисот. Убрать?
Лежавший рядом боевик оторвался от созерцания поля боя в североамериканский ручной термовизор. Он стоил в несколько раз меньше, чем прицел, потому что был всего лишь прибором наблюдения и не был приспособлен к установке на винтовку в качестве прицела. Боевики могли себе такое позволить…
— Нет. Не надо…
Расклад был предельно простой. Уцелевшие с обеих сторон доберутся до своих домов и до своих народов. Расскажут о случившемся. После чего начнется междоусобная война. В которой победит тот, на чью сторону они станут.
Они. Ваххабиты.

Все было просто. Ислам — не тот ислам, который несли в мир проповедники Мекки, Медины и Казани, а другой ислам — призывал к безоговорочному повиновению своему амиру, военному вождю, своему имаму — духовному вождю. Этот ислам категорически отвергал нормы, которые для горцев святы, в частности нормы верности своему племени, своему народу и своему шейху. Ислам, который несли в мир проповедники под черным знаменем джихада, говорил: «Убей своего отца, если он действует не по воле Аллаха. Убей своего брата, если того требует амир. Улыбнись и убей, утверждая Шариат Аллаха мечом на земле».
«Правоверные», проповедующие такой ислам, были как дерево без корней. Как обтесанные, с обрубленными ветвями стволы, превратившиеся в бревна. Их не держали на месте корни — принадлежность к своей земле и к своему роду. Их не поддерживали многочисленные ветви — родные, родственники и друзья. Свободные радикалы, они перемещались по свету, неся зло. И горе было тому, кто приютит таких «странников джихада». Точно так же они были страшны, как был страшен штабель бревен, в котором лопнули обвязывающие его тросы.
Эта религия была далека от нормальной. Все суфии, шейхи, кади, устазы ее отвергли, признав порождением дьявола. Но она была. Была хотя бы потому, что в молодости все мы радикалы, и тот, кто не радикал в молодости, тот не имеет сердца, точно так же, как радикал в старости не имеет ума…
Вот только ступившему на этот путь молодому мусульманину — с него было уже не сойти…

— Идиоты… — пробормотал оператор, в отличном разрешении просматривая кадры, сделавшие бы честь любому боевику. Оставшиеся в живых боевики племен наступали в гору, залегали, простреливали возможные огневые позиции, поднимались в атаку под прикрытием огня других. Проблема в том, что там, куда они наступали, не было никакого врага. Единственный оставшийся в живых враг улепетывал по дороге со всех ног, и его никто не преследовал…
— Что там?
— Муслимы бьют в пустоту, господин капитан. Один из бандитов сбежал, сейчас бежит по дороге.
— А снайпер?
— Пока на месте…
В помещении разведывательного центра в наброшенном на плечи кителе с черными орлами на погонах появился вице-адмирал Воронцов, создатель «Тумана», командующий офицер оперативной группы «Цепь». Дело происходило ночью, и адмирала решились будить, только когда началась бойня…
— Что здесь у нас?
— Бойня, господин вице-адмирал. От тридцати до сорока двухсотых разом…
— Интересно. Кто с кем?
— Бандиты — с племенным ополчением. Фатех убит…
— Интересно…
— Изображение на большой экран!
Адмирал прищурился, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Картинка на экране на стене была живой, она двигалась…
— Кофе был бы совсем не лишним… — сказал он как бы вскользь, и кто-то занялся кофейным аппаратом.
— А это кто? — Лазерный зайчик указки указал на двоих, бегущих на северо-восток. У одного из них, судя по длине, была снайперская винтовка.
— В том-то все и дело… Эти двое оказались рядом, на горном склоне, до них было метров шестьсот. Шел обычный разговор, как вдруг началась стрельба. Первыми начали стрелять именно они…
— Провокаторы…
— Так точно…
— Так… куда они идут? Куда они идут… Оператор, внимание вверх и вправо. Два объекта, перемещаются бегом.
— Есть.
— С Фатеха прикажете снимать наблюдение?
— Чего же за ним наблюдать, если он мертв, господа? Посмотрим, куда побегут эти крысы. Оператор, что со временем?
— Еще три часа активной работы, господин вице-адмирал.
— Этого мало. Свяжитесь с «Александром», пусть поднимают машину на замену, и как можно быстрее.
— Есть.

Двое, снайпер и его помощник, добежали до замаскированного в распадке небольшого внедорожника «Сантана» — это «Дефендер» лицензионного, испанского производства. Безошибочно проехав несколько километров по горному склону — ошибка здесь грозила переворотом машины и оползнем, — они вышли на другую такую же машину. Небольшой караван из двух машин продолжил движение направлением на восток — северо-восток, не догадываясь, что бесшумно парящий на огромной высоте дрон только что переориентировался на них…

13 января 2015 года
Испанское Марокко
Ас-Суэйра
Побережье Атлантики

Утром этого дня в одном из домов в верхней части города, у самой Касбы, городской крепости, с первыми лучами солнца проснулся человек.
Он спал в одежде — откровенно говоря, он вряд ли припомнил бы сейчас, когда спал в нормальной кровати и без одежды. На ногах были зашнурованные армейские ботинки: он мог носить гражданскую одежду, но при этом на его ногах всегда была армейская обувь, позволяющая быстро бежать и выдерживающая воздействие открытого огня. Он спал на туристской раскладушке у открытого слухового окна дома, на самом верху, готовый бежать или драться, как только в этом будет необходимость. Он никогда не ложился спать дважды в одном и том же месте, никогда не ходил дважды по одной и той же дороге и не назначал встречи дважды в одном и том же районе. Только поэтому он оставался жив до сих пор…
Спустив ноги на пол, он какое-то время смотрел на первый, пока еще робкий лучик света, ползущий по полу, и думал. Его пребывание здесь затягивалось, и это было плохо…
Он был голоден и утолил голод, перекусив двумя шоколадными батончиками из тех, которые держал при себе. Он не верил никому и ничему, а потому всегда сам покупал и готовил себе еду: у многих из тех, у кого руки в крови, сильно искушение обменять его голову на свою у русистов, получить прощение, новое имя и большие деньги. Яд — такое же оружие, как и любое другое, потому приходилось опасаться и его. Вчера он поужинал рыбой, запеченной в духовке, которую он купил у рыбаков прямо из лодки. Но утром готовить не хотелось, и он привычно подкрепился батончиками…
Он находился здесь уже восьмой день, и это его не радовало. Энрике сообщил, что как на грех началась операция береговой охраны по пресечению трансграничной контрабанды и потому поставка первой партии товара откладывается. Океанский сухогруз — не самый худший способ переправить через океан две тонны кокаина, но Энрике все равно опасался. Его можно было понять — согласно договоренностям, ответственность за товар переходит с одной стороны к другой на побережье Африки…
Из воина джихада он стал банальным наркоторговцем. Проклятье, проклятье, проклятье!
Он до сих пор испытывал ненависть к барону Карло Полетти, уже покойному. Он не знал, что тот умер, потом искал его, даже рискуя собой, но все было напрасно. Он был убит, похоронен, ничего уже не изменить. И он никогда не войдет в историю как новый Геродот, хотя этого заслуживает больше, чем любой другой человек на Земле, больше даже самого Геродота. Ведь Геродот, чтобы войти в историю, спалил храм, а барон Карло Полетти, чтобы войти в историю, спалил Рим.
Чертов ублюдок…
Генерал часто вспоминал его. Его довольно безобидную внешность чуть постаревшего профессора. Его спокойные, скрытые линзами очков глаза и убедительный голос. Если бы он мог, он бы отмотал время назад… он бы все отдал за это, за то, чтобы отмотать время назад. Чтобы свернуть проклятую шею этому проклятому психу, который взорвал целый город ради того, чтобы отомстить за свою изломанную жизнь и своего искалеченного сына…
Кысмет…
Это арабский аналог русского слова «судьба», генерал знал и русский, и арабский языки и потому знал оба этих слова, обозначающих одно и то же. Кысмет… Проклятая проститутка, куртизанка с внешностью ангела, мыслями дьявола и ангельским смехом, чертова итальянская б… совратила Его Светлейшее Величество, заставила его забыть о государстве, о долге, ограбила его. А еще один итальянец… проклятый одержимый психопат в одну минуту лишил его всего, всего того, что они создавали десятилетие. Он вынужден начинать сначала, обычным наркоторговцем. Он вынужден сам зарабатывать деньги на джихад.
Все просто. Джихад — это деньги. Обучение, оружие, подготовка, больницы в третьих странах, фальшивые документы.
Его придурки-соратники предлагали посылать флешки, вымогать деньги на продолжение джихада у богатых мусульман. Накладывать джизью на неверных. Какие глупцы…
Они думают, что все люди искренне поддерживают джихад. Идиоты! Кто же будет поддерживать порядок, при котором на улицах рвутся бомбы, а военные обыскивают людей? Джихад поддерживают только богатые люди, те, кому хочется жить в отдельном государстве, у кого какие-то далеко идущие цели. Простым людям какая польза от джихада, ну какая? Молодежь — понятно, в этом возрасте все радикалы, а старшие? Вот простой крестьянин, феллах. Если в его районе действует джамаат, он, может быть, еще с этим смирится, если джамаат у него ничего не берет. А если берет? Джамаат — это пятнадцать-двадцать мужиков, которым каждый день хочется кушать. По три раза в день. Если говорить про мясо — то им на всех каждый день нужна корова. И если у них нет денег, чтобы за нее заплатить, и щедро заплатить, они заберут ее бесплатно. И скажут обалдевшему от такого крестьянину, что это — тоже джихад. Джихад имуществом.
У одного забрали корову, у другого забрали корову. А третий, четвертый, пятый призадумаются. И у кого-то в голове возникнет мысль: а что, если пригласить неверных? Русистов? За неверными государство, порядок, и если им нужно мясо — они его купят за деньги. Неверные дадут награду и защитят, если он скажет, когда придет джамаат. Переселят его, дадут новые документы, помогут построить дом и найти работу. Нужно только позвонить по телефону, номер которого на каждой стене.
И кто-то позвонит. Джамаат придет за коровой — и его там встретит группа спецназа. Корова останется, а джамаата не будет. Вот и закончился джихад.

Корова. Корова…
А если отнимать не корову у бедных, а деньги у богатых — те еще быстрее пригласят русистов. Потому что, в отличие от бедных, у богатых нет ни совести, ни веры. Когда им говорят: будет исламское государство и ты будешь жить по исламским, а не по русским законам, и тебе это ничего не будет стоить — они верят в это. Но как только выяснится, что надо платить, и платить много, и прямо сейчас, их богобоязненность и вера улетучится быстрее утреннего тумана. И они еще быстрее побегут в комендатуру и расскажут обо всем. А русские — настоящие шайтаны. Генерал знал, что есть деньги, которые подают особый сигнал, который приходит на спутник. И каждый, у кого будут эти деньги, попадет на крючок.
И опять — джихада не будет.
В отличие от своих фанатичных и недалеких последователей генерал понимал, что исламская умма готова поддерживать джихад только до тех пор, пока он ничего не стоит. Люди за него только до тех пор, пока джамаатовские снимают квартиру и покупают еду вдвое дороже, чем на рынке. На этом все и держалось, только поэтому взрыв был за взрывом, а русские ничего не могли с этим поделать. Как только не стало денег — не стало и джихада…
И во всем виноват он. Барон Полетти. Это он давал им деньги на джихад, столько денег, что даже русисты не могли ничего поделать с джихадом. Это он унес тайны, унес номера счетов и коды доступа с собой в могилу…
О Аллах! Если ты существуешь — надеюсь, ты придумаешь для этого нечестивца какое-нибудь особенно мучительное наказание… 

— Это свежая карта?
Один из нижних чинов расстелил большую, только что отпечатанную на широкоформатном принтере «простынь» — мы уже не пользовались старомодными картами, использовались спутниковые, постоянно обновляемые, рабочая карта при необходимости быстро распечатывалась.
— Так точно, обновлена данными с беспилотника…
Я удивленно присвистнул.
— Они что здесь, готовятся к отражению воздушного нападения?
— Никак нет, господин адмирал, — ответил мне командир морских пехотинцев из группы, базирующейся на «Авроре», — готовятся к борьбе с транзитом наркотиков. Я участвовал здесь в международных рейдах с немцами, помню, что к чему…
— Тогда доложите.
— Все просто, господин адмирал. Город — одна из точек, куда направляется поток наркотиков через Атлантический океан в Европу. Кокаин, Ваше Высокопревосходительство. Здешние рыбаки давно ловят рыбу, только чтобы самим покушать. Ну и для виду, на самом деле у них совсем другие интересы. Кокаин грузится на борт больших судов, с этим не можем эффективно бороться ни мы, ни таможенники. Мы имеем право задерживать судно для досмотра не более чем на четыре часа, иначе это считается уже арест — а для того, чтобы осмотреть контейнеровоз в пару тысяч TEU, нужно несколько дней, и то можно ничего не найти. Это вам не самолет и не скоростная яхта — транспорт медленный, но верный. Ночью дурь в водонепроницаемых мешках сбрасывают за борт, координаты берут по GPS и тут же скидывают на какой-нибудь форум в Интернете. Или в электронный ящик, да еще в закодированном виде. Интернет сейчас везде, минут через пять координаты уже у рыбаков. Они направляются туда — иногда сразу, иногда выжидают. Эти контейнеры нельзя отследить с воздуха патрулированием как раньше, потому что они с нейтральной плавучестью уходят под воду и плавают там в ожидании. Раньше у них были активные маяки, мы прослушивали частоты, находили и иногда даже успевали — ведь мы не знали точно, откуда идет сигнал, а рыбакам сбрасывали эти долбаные координаты. Но теперь маяки пассивные, они откликаются только на звонок сотового с определенным номером. А некоторые вообще без маяков. Итак, эти рыбаки подходят, бросают сети и начинают ловить… только не рыбу, Ваше Высокопревосходительство. А как наловили — ходу до берега, в двенадцатимильной зоне наши полномочия заканчиваются, и если они успели туда смыться — считай, пропало…
— А как же местные? Береговая охрана, полиция — вон ее сколько! Таможня? — спросил я.
— Тут и в самом деле много всего, Ваше Высокопревосходительство. Только вот офицер, отслуживший здесь даже год, уходит на пенсию, покупает магазин в столице, или дом с землей на побережье, или виноградник. Как думаете, с каких денег, с накопленных за годы беспорочной службы, что ли?
— И что там за силы расквартированы? Я имею в виду местных?
— Полицейский батальон, но это свиньи настоящие, Ваше Высокопревосходительство. Для того чтобы они кого-то арестовали, надо привести их за руку до двери и ткнуть носом. Плюс вот здесь и здесь стоят морские патрульные самолеты, у них на вооружении ПКР среднего и легкого классов. А вот здесь есть самолет ДРЛО, я сам видел. Не знаю, есть он сейчас или нет, но два года назад точно был.
— Морские силы?
— Полуэскадра легких катеров. Германского проекта, скоростные, турбинные, типа «Шнель-бот-10». Торпедное вооружение снято, артиллерийское оставлено — скорострельная авиапушка в носу, два поста с крупнокалиберными пулеметами на корме. И усовершенствованная навигация для вождения в плохих условиях. Все относятся к таможне. Плюс скоростные лодки с жестким днищем, среднего и тяжелого классов. Один, два, иногда даже три пулемета.
Здорово! Как раз то, что нужно. В кавычках только. Силы, предназначенные для эффективного противодействия прорывам мелких групп на скоростных лодках к побережью. С наркотиками или с группой спецназа на борту.
— Насколько они боеспособны, полковник?
— Да как сказать… Жить всем хочется, с бандитами они связываться не будут. Но проблемы могут быть…
Внезапно меня озарило. Черт возьми… у нас же есть там силы!
— Полковник… а этот… международный патруль, он все еще действует?
— А как же, Ваше Высокопревосходительство. Действует, я на тот год рапорт подал. Хоть отдохну немного…
— У тебя там остались друзья?

Звук двигателей сразу двух машин привлек внимание генерала. Грубый, дизельный звук — так звучат внедорожники. А на внедорожниках с такими двигателями здесь ездит полиция, встречаться с которой ему совсем некстати…
Но это была не полиция. Два внедорожника остановились у дома напротив, через дорогу. Он знал эти машины, кому они принадлежат и кто находится внизу. Ворота открылись — и машины быстро проехали внутрь…
Они сняли несколько домов на этой улице, как делали всегда. Между этими двумя была не только мощенная камнем улица — у них были общие подвалы, в которых хранили вино и рыбу. Ас-Суэйра стояла на меловых холмах, и подвалы были под каждым городским домом. Особенно наверху — у самого порта их не было, там в подвалы просачивалась вода…
Генерал какое-то время настороженно смотрел в окно, наблюдая, не появится ли мотоциклист или машина слежения. Но ничего не увидел. Город только просыпался, первые лучи восходящего над континентом солнца ласкали выстывшие за ночь камни мостовой. Генерал вздохнул и пошел вниз, чтобы расспросить своих людей, что происходит…

— Предчувствие, господин вице-адмирал?
На основном экране разведывательного центра крейсера «Аврора» больше не было изображения утренней, просыпающейся Ас-Суэйры. Вместо этого на сверхчетком плазменном экране красовались три физиономии: моя, адмирала Казарского и адмирала Шенна. Последний сменил моего деда на посту начальника Главного штаба ВМФ.
Угадайте с трех раз, господа, как он ко мне относится? 
— Совершенно верно, — стал объяснять я, — у нас серьезная ситуация, это намного серьезнее, чем похищение офицера военно-морской разведки, господа. Сегодня ночью в Атласных горах произошла серьезная бойня, погибли как минимум сорок человек. Кто-то серьезно замел все следы, там была провокация. Это единственная нить, которую мы держим в руках.
— Но капитана Бородина вы своими глазами не видели… — уточнил педант Шенн.
— Так точно. Не видел.
— Тогда почему вы думаете, что он находился в одной из двух машин?
— Потому что ему негде больше было находиться. В Танжере его быть не может. Его разыскивает полгорода, и не только полиция. Любой, у кого его найдут, получит серьезные неприятности. Никто просто не рискнет держать его в Танжере, это все равно что стоять голыми ногами на раскаленной сковороде!
— Господин вице-адмирал, — сказал Казарский, — имеет в виду то, что за помощью в розыске нашего пропавшего офицера он обратился не в полицию, а к организованной преступности. Что вы категорически запретили делать.
— Господин Воронцов, полагаю, был вправе предпринять такие меры, если они обуславливались обстановкой, — неожиданно поддержал меня Шенн, — весь вопрос в результате, а его пока нет. Но я говорю не об этом, господа! Я говорю о предложенной операции. Уверен, что каждому из нас знакомы правила проведения подобного рода операций. Учитывая тот факт, что операция проводится на территории третьей страны, с которой Российская Империя не находится в состоянии войны, и учитывая то, что эта операция связана с риском для жизни для военного персонала, это заставляет с особой тщательность подойти как в вопросу планирования операции, так и к рассмотрению вопроса о правомерности ее проведения. И если даже начать это рассмотрение, я не вижу ни малейшего основания — слышите, ни малейшего, ни единого основания! — для того, чтобы вообще высаживаться в Ас-Суэйре.
— Господин адмирал! — повышенным тоном, граничащим с нарушением субординации, сказал я. — Спешу довести до вас, если вы не в курсе: в среднем военно-морские силы спецназначения проводят аналогичные высадки раз в два дня! И никто вообще не требует вашей санкции на каждую конкретную высадку! Кроме того, две высадки из трех проходят впустую, но никто при этом не посыпает голову пеплом. Если вы бьете по мячу — совершенно не обязательно, что попадете, но чтобы иметь шанс попасть, надо бить. Я прошу…
— Да, но высадки, которые вы приводите в пример, происходят не на территории третьей страны! — повысил голос и начштаба. — Эти высадки происходят в пределах нашей юрисдикции. И даже если это и не так, каждая операция тщательно готовится и основана на точных, подтвержденных в соответствии с нашими правилами разведывательных данных. А не на ваших домыслах, сударь! Вопрос закрыт. Обратите внимание на Танжер, если вас не затруднит!
Экран погас — в Санкт-Петербурге отключили канал…
Знаете, что самое интересное во всей этой ситуации? То, что на месте Шенна я бы говорил то же самое. В точности абсолютно то же самое, господа! Полностью отсутствует хоть какая-то развединформация, оправдывающая проведение операции, тем более с таким риском, на территории третьей страны, да еще в районе с сильным радарным прикрытием. Операция не подготовлена — это только дураки думают, что спецназ готов действовать всегда. На самом деле захват — это вершина айсберга. Участники захвата напишут книгу, но они никогда не напишут о том, кто и как нашел этот объект, кто раздобыл его внутреннюю планировку, кто обеспечивал доразведку и текущее наблюдение, кто готовил технику, кто строил городок для тренировок с точно таким же расположением комнат, кто прокладывал безопасный маршрут для вертолетов и обеспечивал их дозаправку. Успешная специальная операция — это труд сотен людей, начинающийся задолго до штурма. У нас же было несколько часов и мои предположения.
Так что Шенн был прав. Случись что — а при плохо подготовленной операции шанс, что что-то случится, велик, — отвечать придется ему. Мне тоже, но если он даст согласие на операцию — в первую очередь ему. Вверх по карьерной лестнице быстро продвигаются те, кто никогда не ошибается, по крайней мере имеет такую репутацию. А лучший способ не ошибаться — ничего не делать.
Проблема в том, что я не Шенн. Я — это я. И отвечать за бездействие мне придется своей совестью.
Сколько раз мы будем упускать шанс? А?
Я достал телефон. Подключил его к системе закрытой связи через переходник — никак по-другому не дозвониться. Я никогда не пользовался дружбой с Его Величеством с целью решения ТАКИХ проблем. Нет, когда нужны новые вертолеты или что-то в этом роде — тут я и глазом не моргну. Дело есть дело, никаких обид. Но подчиненный, который оспаривает уже принятое командиром решение, апеллируя к высшей инстанции, это… последнее дело. Это первый шаг на пути к развалу всей командной вертикали. И любой мало-мальски разумный офицер это понимает…
И я это понимал…
— Я слушаю…
Телефон был прямой. Знали его очень немногие…
— Это Воронцов. Я в Танжере, — коротко сказал я, — здесь чрезвычайная ситуация. Похищен наш офицер, капитан Бородин, предположительно — террористами. Мне нужна санкция на проведение операции с высадкой десанта на испанской территории.
Николай помолчал. Десантный офицер, мы говорили с ним на одном языке.
— А мнение Главморштаба?
— Операция не подготовлена. Категорически против.
— Твое мнение?
— Я готов идти вместе с десантом.
— Кто там может быть?
— Да, он, — ответил я.
Николай хмыкнул.
— Ты где сейчас?
— На «Авроре». Порт — Танжер.
— Хорошо. Налаживайте связь.

Основные события происходили внизу. В темном, с сырым духом воды подземелье, в котором в выдолбленных в стене нишах хранятся бутылки харама. Бутылки, которые пьют неверные. Иногда эти бутылки пропадают, но это, наверное, шайтаны. Больше некому, потому что неверных в этом подземелье нет.
Небольшая группа повернулась к генералу, как только он спустился вниз по поскрипывающей, неустойчивой лестнице. Генерал сильно постарел за последнее время, глаза блестели от стресса и недосыпа…
Один из боевиков — бородатый, крепкий — толкнул вперед молодого, с затравленным взглядом и короткой крысиной бородкой.
— На колени!
Молодой не вовремя бухнулся на колени — и Карим исправил оплошность. Традиция вставать на колени — чисто светская традиция, один из признаков тагута, ибо правоверный не может вставать на колени ни перед кем, кроме Аллаха во время намаза. Если же встает, то делает грех и он, как бы уподобляя Аллаху сотоварища, и тот, перед кем встают на колени. Даже Его Величество Николай III Романов не требовал, чтобы перед ним вставали на колени. Но здесь, в террористической группировке, это мало кого волновало.
— Ты знаешь меня? — спросил генерал.
Акмаль Мера далеко не ушел — его схватили прямо на улице. В мусульманских кварталах у стен есть глаза и уши, уйти можно, только если у тебя есть и оружие, и решимость его применять. За время поездки он чудом умудрился не обосраться от страха. Но сейчас он был близок к этому. Потому что перед ним был генерал Абубакар Тимур, лидер террористов, за которого русские давали несколько миллионов рублей золотом. И Мера понял, что единственный шанс спастись — говорить, что он никого и ничего не знает. 
— Нет, эфенди!
— Это действительно так?
— Да, эфенди, клянусь Аллахом! Свят он и велик!
— Это ты пишешь в Интернете как «Абу Бакр»? — вежливо поинтересовался у доходяги генерал.
— Клянусь Аллахом, не я! Клянусь Аллахом, не я!
— И ты не ведешь джихад?
— Нет, эфенди, я скромный продавец!
— Тогда ты мне не нужен. Керим!
Генерал сделал жест, в значении которого не приходилось сомневаться.
— Постойте! — отчаянно закричал мусульманин. — Что вам от меня надо?! Да, я Абу Бакр! Но я ничего не делал. Вы из полиции?
Генерал покачал головой.
— А тебе бы хотелось, чтобы мы были из полиции?
— Нет, эфенди!
— Точно?
— Нет, эфенди, клянусь Аллахом!
— А как ты можешь не знать меня? Ведь и ты, и я ведем джихад, да?
— Я веду джихад! Джихад словом!
— Джихад словом? Да, вероятно, русисты сильно испугались твоего джихада. А как насчет джихада делом? Ты готов стать шахидом на пути Аллаха?
— Готов! — истерически выкрикнул Мера после небольшой, но замеченной генералом паузы. Он готов был на что угодно… шахидом на пути Аллаха, кем угодно — только бы вырваться из этого подвала. Сорвать пояс… говорят, что около новых автоматов для продажи газировки сигнал на подрыв не проходит, глушат помехи. Такие места легко найти, просто включая сотовый в тех или иных местах — где шум, там и помехи. Но главное — вырваться из этого подвала живым. Любой ценой вырваться!
— Ты сомневаешься! — проницательно сказал генерал. — И все это потому, что ты дружишь с неверными. А разве в Коране не сказано: «Не берите себе друзьями тех, кто дружит с неверными: кто дружит с неверными, тот и сам один из них…»? Разве ты не предавал нас, бегая к русистам каждый раз, как только тебе удавалось что-то про нас узнать? Ты думаешь, ты перехитришь нас? Но с нами Аллах, а Аллах — лучший из хитрецов!
— Я не предавал!
— Ты нам не нужен! Предательство не искупить даже шахадой! Аллах не примет в раю тех, кто предал, только муджахеддины…
— Я не предавал! Я не встречался с неверными и ничего не говорил про муджахеддинов! Я поклянусь на Коране!
Кериму все это надоело — он перехватил кожаной петлей горло предателя, заступил ему на спину и перехлестнул ремешки.
— Он предатель, хозяин! — бородатый боевик хрипел, как будто это не он душил, а это его шею перехватила кожаная петля. — Он продался неверным, хозяин! Он встречался с неверным в месте, где полно харама! Этим самым он предал Аллаха, хозяин!
В подвале завоняло, и сильно. Давно подмечено, что, когда казнят на виселице, кишечник и мочевой пузырь непроизвольно опорожняются. Акмаль Мера жил как трус и умер как трус — с петлей на шее и в обосранных и обоссанных штанах. Ему даже не отрезали голову — его казнили позорной для мусульманина смертью, в петле. По поверьям, при смерти душа выходит из человека через горло. Если же горло не свободно, душа человека мечется, а потом находит другой выход. И предстает перед Аллахом в совсем неприглядном виде. Вполне, впрочем, подходящем для Акмаля Мера — педераста и предателя.
— Ты напрасно сделал это, Керим, — заметил генерал, хладнокровно глядя на агонию, — может быть, он и сказал бы, с кем из неверных он водил шашни и что успел им рассказать. А сейчас подумай сам, что он расскажет!
Керим расцвел в улыбке.
— Аллах свидетель, я подумал об этом, хозяин! Я привез не только этого гнусного предателя, пусть геенна проглотит его, привез сюда и неверного!
— Неверного?
Боевики расступились.
— А это еще кто? — спросил генерал Тимур, показывая на валяющегося в темном углу человека с белым мешком на голове. На белой ткани проступили бурые пятна крови.
— Это неверный.
— Неверный?!
Генерал шагнул вперед и с размаха влепил пощечину своему нукеру.
— Идиот! Аллах наказал твоего отца тобой! Как тебе хватило ума привезти неверного сюда?! Идиот!
— Но эфенди! — закричал Керим. — Я проверил, у него ничего нет!
— Какой ты идиот! У него может быть маяк! Маяк, который работает где угодно! Может быть, русисты уже летят сюда!
— Но эфенди! Я проверил, как вы говорили! Ничего нет!
Родившийся и выросший в Персии генерал привык не доверять людям на слово, особенно людям низкого звания. Люди на Востоке глупы, лукавы и ленивы, они готовы лежать на солнце целый день, если рядом нет кого-то с плеткой. Поэтому он подошел к неверному, склонился над ним и обвел вокруг небольшим приборчиком. Он был размером со старый сотовый телефон, но вместо одной антенны у него было целых четыре и разной длины. Генерал всегда имел прибор при себе, он никогда не носил сотовый, а вместо него носил такой вот прибор. Он позволял уловить самые разные сигналы, какие может посылать передатчик или подслушивающее устройство.
Но на экране была ровная линия.
Генерал выпрямился.
— И что мне теперь делать?
— Но разве вы не хотели о чем-то спросить этого шакала? — удивился Керим. — Разве не лучше спросить неверного?
Керим любил генерала. Искренне любил и был ему верным псом. Его любовь не могли поколебать и странные поступки генерала — то он хочет кого-то о чем-то спросить, то злится, что Керим притащил ему неверного, чтобы можно было с него спросить…
— Да, ты прав, — сказал генерал, — приведи его в порядок…

Благодаря современным системам связи канал восстановился через десять минут. Теперь нас было четверо. В Белом дворце в Константинополе при Его Величестве был терминал закрытой связи, и он мог в любой момент связаться с кем угодно — вплоть до отдельного командира роты. Или принять на себя командование всей армией Империи…
Про то, как смотрели на меня Казарский и Шенн, лучше и не упоминать.
Николай попросил изложить суть дела и аргументы сторон. По очереди мы сделали это. Особенно усердствовал Казарский, пока Николай не показал жестом — «достаточно».
Наверное, первый раз в жизни трое старших офицеров имели возможность обратиться за разрешением спора сразу к Его Величеству.
— Ваше мнение, господин Воронцов? — сказал Николай, выслушав нас.
— Я готов рискнуть вместе со всеми.
— Ваше мнение, господин Шенн?
— Против. Противоречит всем правилам, Ваше Величество.
— Господин Казарский.
— Категорически против. Категорически, Ваше Величество! Безумная авантюра, да-с…
Николай помолчал. Я помнил его еще подростком — он никогда и ни перед чем не отступал. Если перед ним было дерево — он считал трусостью не залезть до самого верха…
— А если там Тимур и он от нас опять уйдет? Кто из вас, господа, готов отвечать за то, что произойдет далее?
И Шенн, и Казарский стушевались. Явно не ожидали, хотя могли бы. Николай III Романов в жизни следовал простому и верному завету генерал-адмирала Колчака. Если что-то страшно — иди этому навстречу…
— Санкционировав высадку, я подвергну риску жизни двух десятков храбрых людей, которые присягнули служить Мне и России. Отказав, я подвергну риску Мой народ. Господа, я выбираю первое, — сказал Государь. — Господин Воронцов, действуйте по Высочайшему повелению. Господь да спасет нас!

Капитан Бородин не был таким уж храбрым человеком. Нет, он родился и вырос в стране, где мужчины действительно мужчины и храбрость, способность идти навстречу злу, встречать воинствующее зло с презрительной ухмылкой — черта любого НОРМАЛЬНОГО мужчины. Но безумная храбрость — ее дает только фанатизм. Полное презрение к смерти, исповедование какой-то такой веры, ради которой можно не задумываясь отдать жизнь, — так вот, такой храбрости у капитана второго ранга Бородина не было.
Он родился и вырос в нормальной стране. У него были нормальные родители, семья, брат и три сестры — семья была многодетной, как это и было принято в России. С деньгами было негусто, поэтому Бородин, сын крестьянина, пошел учиться на казенный кошт в военно-морское училище. Закончил его, стал моряком, потом прошел переподготовку на курсе специальной разведки. Стал разведчиком.
Он делал свое дело — разведку, сбор информации о злоумышляющих, как делают свое дело крестьяне. Тихо, истово, без фанфар и похвальбы, изо дня в день. У крестьян есть поговорка «Пахать — значит молиться». Любая работа — от Бога, и ее следует делать точно так же, как молишься: искренне и с полной самоотдачей. Он так и работал — пока не оказался черт знает где…
Он узнал стоящего перед ним человека. Хотя освещение было так себе, направленная ему в лицо лампа слепила его, не давая видеть, что происходит, — он все-таки узнал его. Прежде всего — по голосу: имя, внешность и голос этого человека знал любой солдат Императорской армии, любой сотрудник спецслужб. Это был бывший глава шахских спецслужб генерал Абубакар Тимур, ныне — объявленный вне закона террорист, главный среди террористов…
Сам капитан Бородин не должен был с ним разбираться. Для этого существуют особые центры разведки, о которых знают только те, кому положено знать. Существуют ГРАД — группы активных действий, созданные специально для борьбы с терроризмом, для захвата или уничтожения особо опасных преступников и террористов. Но сейчас нет ни особых групп, ни ГРАДа, а есть только он. В одном подвале с террористами…
— Назови свое имя…
Генерал говорил по-русски. Как и любой офицер шахской армии, он знал русский язык.
— Флота… капитан второго ранга Бородин…
Почему-то самое главное чувство, которое он испытывал на пороге смерти, — это обида. Обидно умирать вот так…
— Ты русский разведчик?
— Флота… капитан второго ранга Бородин…
— Так и будешь изображать из себя стойкого оловянного солдатика?
— Флота… капитан второго ранга Бородин…
— Керим… — сказал генерал, — подготовь кино. Не так-то часто правоверным удается увидеть, как умирает враг ислама, неверный. А ты… если захочешь что-то сказать… скажешь. Если нет — умрешь…
И вдруг капитан понял, что он сильнее их, бородатых фанатиков с нездоровым блеском в глазах, и их предводителя, умного и злого генерала-отступника. Сильнее потому, что они могут убить его, но не смогут заставить его перестать быть самим собой. Нет, господа, не смогут…

На авианосце «Александр Второй» не смолкал ревун тревоги. На палубу поднимали специальные вертолеты. Авианосец шел курсом «вест» полным ходом, смещаясь к Атлантике…

На второй палубе, на отгороженном шторами гулко-металлическом пространстве отработанно быстро собиралась группа безопасности авианосца, находящаяся в подчинении Флота капитан-лейтенанта Островского. Как всегда, он сам вел ее.
Черная боевая униформа из негорючего номекса — мало кто знает, что в ее основу положен костюм… пожарного. Просто бойцы амфибийных сил флота должны вести абордажные бои на подбитых, горящих кораблях — своих и неприятеля. Поэтому в основе их костюма — костюм пожарного, противостоящий открытому пламени и позволяющий бойцу сохранять подвижность. Он лишь в нескольких местах укреплен вставками из кевлара. Дыхательная система тоже позаимствована у пожарных, только шлемы титановые, способные противостоять выстрелу в упор.
Основное оружие — пистолет и автомат. И то и другое нестандартное, бойцы спецназа вооружены только иностранным вооружением, чтобы по оружию невозможно было понять, откуда пришли гости. На вооружении группы Островского — универсальные автоматы «Беретта ARX160» в специальном варианте. Тяжелый ствол с керамическим покрытием и пламегасителем, выдерживающим длительный огонь очередями, специальная, расширенная комплектация. На вооружении группы нет пулеметов, просто у назначенных пулеметчиков вместо стандартных, сорокапатронных магазинов — более емкие, на сто пятьдесят патронов каждый. Нет и снайперских винтовок — снайперы прикроют десант с вертолетов. Для этого на каждом вертолете будет снайпер с винтовкой «Барретт Ml07» и два пулеметчика побортно. Вместо русских пулеметов на вертолеты установлены многоствольные пулеметы «Миниган». Четыре тысячи выстрелов в минуту — когда такой пулемет стреляет, отдельных трассеров не видно, сплошная струя огня бьет по земле.
Пистолеты — обычный для таких случаев «Кольт Ml911», только германский, из зачерненной стали. «Кольт» любят все солдаты мира, потому что тот, в кого попала пуля из него, упадет и больше не встанет. Но эти пистолеты — не сорок пятого калибра. Они десятимиллиметровые, модели «Дельта-Элит». На один патрон больше, плюс лучшее, чем у старого патрона, прохождение через препятствия. Для русских такие привычнее, они соответствуют русскому «Орлу» с патронами «маузер». Оригинальный, сорок пятый калибр — только у командира группы: память о его обучении в САСШ.
У каждого бойца — отдельный набор в соответствии с его функцией в группе. Лидеры, те, кто идет впереди, берут молот для вышибания дверей или короткое помповое ружье — обрез — снаряженное патронами со стальной крошкой. Наблюдатели берут лазерный целеуказатель для того, чтобы показывать цели авиации прикрытия. Радисты берут рацию дальней связи, по которой можно связаться, послать пакет информации не только на авианосец, но и в Константинополь.
Поскольку группа штурмовая, а не разведывательная, каждый берет с собой минимум средств выживания. Нет ни палатки, ни коврика, ни ножа-мачете (для штурмовых действий положен только многофункциональный нож-инструмент). Всего два литра воды и несколько батончиков пищи. Черный шоколад или специальная смесь из белка и витаминов — по желанию. Но у каждого в снаряжении — сверхлегкая надувная лодка с маяком. Индивидуальное спасательное средство — им приказано: если вертолет будет сбит или не сможет забрать их по тем или иным причинам, уходить водой. Пробиться к порту, захватить сейнер, катер или шлюпку. Если это не получается — прыгать в воду в любом месте, воспользоваться самоспасателем, подать сигнал и ждать помощи.
Зато боеприпасов — вдоволь у каждого. Каждый берет с собой десять снаряженных магазинов на сорок патронов каждый, размещая их на снаряжении. Одиннадцатый — пулеметный, на сто пятьдесят — в рюкзак вместе с тремя сотнями патронов в пачках. Этого достаточно для ведения многочасового жестокого боя. По шесть-десять гранат, те, у кого к автомату приторочен подствольный гранатомет, берут меньше патронов, но вместо них — двадцать гранат на снаряжении и в штурмовом рюкзаке.
Каждый из тех, кто входит в группу, уже не первый раз участвует в подобной высадке. Скажем так, тех, у кого меньше десяти боевых высадок, в группе нет вообще. Из них пять высадок были с конкретной целью: найти и уничтожить генерала Абубакара Тимура. Вместе со своим адмиралом они кочевали с корабля на корабль, с авианосца на авианосец, перебираясь вместе с разведцентром, вместе с секретными вертолетами, вместе со своим скарбом. Адмирал указывал цель, а они высаживались на берег и брали ее. Все пять раз высадка прошла впустую. Один раз они застали буквально теплую постель, но так и не узнали, кто на ней спал. Они по много месяцев не видели свои семьи, болтаясь в океане, как брошенная с круизника пустая пластиковая бутылка. Но никто из них не испытывает и тени сомнений. Если надо — они пойдут и шестой, и десятый, и двадцатый раз. Потому что адмирал, который отдает им приказы, такой же, как они, он был таким же, как они, и делал все то же самое, что делают они. Поэтому они верят ему.
Собравшись, они проверяют сначала свое снаряжение, затем снаряжение друг друга. Каждый хлопает друг друга по плечу — «порядок» — и показывает большой палец командиру группы. Все, все готовы…
Они выходят из-за ширмы. Тяжелой поступью латных рыцарей идут к основному грузовому лифту, опущенному на уровень второй палубы специально для них. Идут мимо притихших корабельных техников, мимо остроносых, стремительных стрижей — ударных самолетов. Ударный самолет способен доставить к цели шесть тонн бомбового груза со скоростью одна тысяча восемьсот километров в час, прорваться через заслон радаров и ракет, выдержать бой с вражеским истребителем. Еще двадцать лет назад считалось, что ударный самолет — все, что должно быть на авианосце, и все, что нужно, чтобы защитить страну от врага. Теперь понятно, что это далеко не так. Они могут сделать то, что не сделает ни один самолет, ни один летчик. И потому летчики палубной авиации, аристократия авианосца, рыцари двадцатого века, перед которыми тянется во фрунт любой матрос, сейчас стоят в общем строю и отданием чести приветствуют их. Рыцарей века двадцать первого…

Ночь на 12 января 2015 года
Воздушное пространство Испанской Африки

— Ястреб один-один, Ястреб один-два, я Облако два. Вижу вас на радаре, курс два-восемь-пять, подтвердите…
— Облако два, подтверждаю, два-восемь-пять. До точки контакта один-восемь-восемь миль, контроль.
— Вас понял, один-восемь-восемь, контроль…
— По фронту от вас чисто. Отсчет на пять, точка Альфа.
— До отключения связи пять-четыре-три-два-один… тишина.
По сигналу «тишина» на вертолетах проводился комплекс мероприятий по снижению радиозаметности. Сами вертолеты снижались и отключали радарную систему — она у них была самолетной, от флотского истребителя, очень мощной. С момента отключения единственным источником данных для них становились глаза пилота и данные со спутника и беспилотника, совместными усилиями составивших трехмерную карту местности. Для ориентации в пространстве вертолеты используют пассивную систему наведения, такую же, как у крылатых ракет, получающую данные о своем местонахождении со спутников. Одна ошибка в расчетах — и останется последнее средство, чтобы избежать катастрофы: глаза и опыт ведущих вертолеты пилотов. Если и этого не хватит, это будет не самая худшая смерть. Смерть на погребальном костре.
Где-то далеко в небе в этот момент сразу два самолета, и оба русские, подают сигнал СОС. Один сообщает о неполадках с двигателями, другой — о сбое в системе навигации. На то, чтобы безопасно посадить эти самолеты на ближайшие аэродромы, нацелены все силы диспетчеров региона, и тому и другому самолету надо расчистить посадочный коридор. Сразу два трехлистника — ни на что другое не остается времени.
Вертолеты закрывают отсеки с вооружением и двери десантных отсеков — и то и другое отсвечивает на радарах. Включают систему подавления шумов двигателя — эффективную, но отнимающую мощность. Гасят все ходовые и навигационные огни — оставляя только один, на хвосте ведущего, чтобы ведомый не влетел в него.
Все, двенадцатимильная зона. Вражеский берег стремительно несется навстречу…

Тишина…
В вертолетах, летящих над территорией если и не противника, то третьей и совсем не дружественной страны, было на удивление тихо. Все молча, сосредоточившись, погрузившись в себя готовились к бою.
Потом капитан-лейтенант Островский скажет — что именно здесь, над вражеской территорией, он понял. Как будто кто-то Всевышний, всевидящий шепнул ему на ухо: «Да». На этот раз — да. Осечки не будет. Они вышли на цель…
В вертолетах горело тусклое красное освещение — чтобы не засветить приборы ночного видения. Было очень тесно — флотские вертолеты всегда тесные и неудобные, конструкторы стараются сделать их максимально компактными, чтобы вместить как можно больше летательных аппаратов на борт корабля. В данном случае мешали большие баки, установленные прямо в салоне, они увеличивали беспосадочную дальность полета на четыреста морских миль. Спецназовцы сидели прямо на баках вместе со своим снаряжением и понимали, что первая же ракета — и они все сгорят. Никто не спасется…
Наведение на цель осуществлялось с палубного самолета ДРЛОУ, взлетевшего с палубы «Александра Второго» и прикрываемого двумя истребителями. Англичане среагировали поздно — по данным перехвата, «Гибралтар» только сейчас объявил тревогу. Уже поздно…

Ударный авианосец «Николай I»
Центральная Атлантика

В Атлантике шторм. Неприятный, зимний шторм, не слишком страшный, если судить по балльности, но с мелкой, злой и очень неприятной волной. Идет дождь, разбиваясь серебристыми брызгами на стальной глади палубы. Матросы палубной команды проверяют крепление самолетов к держателям катапульт. Катапульт на авианосце «Николай I» три, и все заняты. На большой центральной катапульте взлетает загруженный смешанным вооружением «С-34», чья кабина похожа на капюшон атакующей кобры. На вспомогательных — стоят более легкие «С-56», новейшие однодвигательные самолеты компании Гаккеля, которые оказались для англичан настоящим шоком и фактически выиграли за счет массового применения Вторую мировую войну.
Как и североамериканские аналоги, эти самолеты зовут «Шершень». Они могут больно укусить — до девяти ракет «воздух — воздух», до трех тонн бомбового вооружения. Обычно до момента боя они вообще не включают радар, наводясь по целеуказаниям тяжелого истребителя-лидера. Но сегодня у них своя задача…
Экипажи проверяют готовность техники. Закрылки, предкрылки, вооружение, средства защиты. За самолетами поднимаются массивные плиты, которые должны принять на себя пламя форсажа и способствовать разгону. Техники по вооружению разблокируют бомбы и ракеты.
Три поднятых больших пальца — группа готова…
Лидер катапультируется первым. Старший катапультной команды условным знаком показывает отсчет времени. На ноль — оба двигателя на форсаж — и одновременно с этим нагретый пар в катапульте толкает машину вперед. Взлетный вес сегодня — двадцать семь тонн, за несколько секунд на палубе скорость возрастает с нуля до трехсот миль в час. Бросок! Передняя стойка выдерживает удар небольшого трамплина в носу авианосца — самолет подпрыгивает над палубой. На какой-то момент скорость падает, самолет больше ничего не держит в воздухе, кроме инерции, только она не дает упасть. Но нет — полосуя непогоду метровыми языками пламени из сопел, самолет взлетает…
— Башня, я Кувалда один-один. Взлетел штатно. Хорошие двигатели…
— Кувалда один-один, я Башня, поворачивайте на курс один-девять-ноль, точка сбора на один-пять-ноль, как понял…
— Башня, вас понял…
Самолет закладывает вираж, ввинчиваясь в воздух. Сыро, холодно — для реактивных двигателей погода в самый раз. Дождь, оставляя едва видимые разводы, заставляет мутнеть бронестекла пилотской кабины. Под крылом бумажными корабликами в мутном весеннем ручье мокнут под дождем корабли авианосной ударной группы…
— Кувалда один-один, я Ракетчик три-один, вместе со мной Ракетчик три-два. Выравниваемся у вас побортно. Курс двести девяносто, Ангел-три.
— Курс двести девяносто, Ангел-три, принял. Башня, сбор завершен.
— Башня, «сбор завершен» принял. Новый курс ноль-три-ноль, занимайте эшелон одиннадцать — два нуля. Верхняя кромка облачности на три-пять-ноль. Зеленая звезда подтверждена, зеленая звезда подтверждена.
— Кувалда, новый курс ноль-три-ноль, эшелон одиннадцать — два нуля принять.
Самолеты ввинчиваются в темное, затянутое тучами небо. В кабине ничего не видно, турбулентность покачивает самолеты…
Три-пять-ноль — три с половиной тысячи метров. Верхняя граница облачности, за ней — почти что космос.
Самолеты одновременно пробивают границу облачности. За молочно-белой пеленой — кристально-чистая тьма, освещенная только звездами и яркой, полной луной…

Полет короток — «Николай» в восточном секторе не так далеко от берега. Наведения с земли нет, но оно в данном случае и не нужно: оружие, которое решили применить, не нуждается в особо точном наведении.
Команда — и два цилиндра срываются с пилонов истребителя-бомбардировщика, по параболе падая к земле. Они в небе не одни. Далеко вверху весело подмигивает ходовыми двухпалубный межконтинентальник, идущий наверняка на Буэнос-Айрес, еще один так далеко, что его почти не видно. В эфире — брань, отрывистые, гортанные звуки команд на немецком и испанском. «Мессершмиты» еще только выруливают на старт…

Испанское Марокко
Траверза порта Ас-Суэйра

— Бисмилла ррахмону рахим…
С легким хлопком гаснет освещение — небольшая переносная батарея фонарей на аккумуляторе.
— Ва-ах! Шайтан, ты что сделал?! Ишак!
— Это не я! Это не я!
— Где фонарь?! Где фонарь?!
— Вот…
— Так включай!
— Нэ гарит! Нэ гарит!
— Ваш, ишак тупой! Дай его сюда!
— Что со связью?! Где Мадрид?
— Связи нет, господин капитан…
— Карамба! Звоните по сотовому! Где дизель-генератор?!
— Пытаемся включить!
— Шевелитесь, тупые свиньи! Матерь Божья, поймаю, кто это сделал, — убью.
Две бомбы, сброшенные русским бомбардировщиком и взорвавшиеся над Ас-Суэйром, не причинили вреда ни одному человеку, если не считать количество пострадавших в ДТП, которое росло и сейчас. Это были не обычные бомбы с прочным корпусом и зарядом взрывчатки. Эти бомбы воздействовали на цель только электромагнитным импульсом, а целью было все, что питается электричеством и связано с электричеством. Максимум, что могла эта бомба сделать людям, — вызвать вспышку головной боли у метеозависимых…
Радары, отслеживающие перемещение возможных нарколодок и легких летательных аппаратов, мгновенно вышли из строя, экраны погасли. Погасли экраны компьютеров в полицейском участке и на базе «Гвардия Сивиль» — что-то вроде казаков на испанский манер. Город погрузился во тьму, остановились машины, погасли светофоры. Это было не так заметно, как, скажем, в славящемся своей ночной жизнью Марбелье, — там подобное, несомненно, вызвало бы настоящую катастрофу. Но все равно — люди выходили из домов, из машин, спрашивая друг друга, что происходит, и вслушиваясь в неясный ночной гул…

Десантно-штурмовые вертолеты показались из-за гребня холмов, окружающий город, — и моментально нырнули вниз, спускаясь как на санках. Один вертолет брюхом снес особенно высокую телевизионную антенну — и на этом нештатные ситуации кончились. Бьющий с неба лазерный луч указывал на цель, он хорошо был виден в очках пилотских шлемов — специальное покрытие на пилотских шлемах как раз и наносилось для того, чтобы любой пилот любого летательного аппарата видел целеуказания от пехотных частей…

Генерал сразу понял все, как только погас свет. Моментально понял. Это могли быть только русисты. Русисты идут — каким-то образом они нашли своего человека и пришли за ним. А может быть, и нашли его самого…
Оставив своих людей в подвале, не отдавая никаких приказов, он бросился к лестнице. Надо бежать!
Ступени вели на первый этаж. Как и везде, здесь примитивный, деревянный пол, чисто выбеленные стены, какие-то произведения народного творчества на них. Бежать! В машину — и бежать!
Как и везде, в старом квартале в каждом доме был внутренний дворик. Город стоял на самом берегу, в Средние века и даже в новые времена он не раз и не два становился объектом для нападений пиратов. Поэтому каждый дом в старом городе строился с учетом возможной его обороны от врага. Правда, такого врага, у которого не было вертолетов…
Толкнув старомодную, еще закрывающуюся на деревянный засов дверь, генерал выскочил во дворик. С океана тянуло приятной соленой прохладой, три внедорожника отдыхали во дворе. Накрытые, они походили на тюленей, выползших на берег, чтобы полежать…
Выругавшись, генерал стащил с одной из машин покрывало, рванул ручку, сел за руль. Повернул ключ и…
Ничего.
Обычно, когда с машиной что-то не так, какие-то звуки она все же издает. Аккумулятор пытается прокрутить стартер, и у нее ничего не получается, но все же какие-то звуки она издает, верно? Аккумулятор — простой агрегат, сложно вывести его из строя. А тут — ничего. Машина была мертва…
Выругавшись на фарси, генерал выскочил из машины, содрал покрывало с другой. И вдруг напряженно замер, прислушиваясь…
Город тоже был мертв…
Не было слышно ни порта, хоть и небольшого, рыбацкого, но там-то как раз ночью и разгружаются сейнеры, чтобы уже рано утром улов был в холодильниках и на базарах. Ни машин — редкие ночью, но все же машины, к тому же испанцы обожают шуметь, давить на клаксон по поводу и без. Ни музыка с какой-нибудь вечеринки или просто из дома.
Ничего.
И нет света. Город, даже ночью, все-таки светится, свечение исходит как бы снизу, и его хорошо видно, особенно если ты живешь на холме. Немного пространства, которое искусственный свет отвоевывает у ночной тьмы. Не было и этого. Темно, как бывает темно только в пустыне, где свету звезд не от чего отражаться…
Нет света… Город умер.
Звук… кто-то говорил на незнакомом языке, экспансивно и напористо. Какая-то женщина, сверху…
Все? Нет, не все!
Шелестящий на грани слышимости гул. Ритмичный шепот, такого не бывает в природе — звук, созданный человеком или тем, что создано человеком…
Мягкая поступь смерти…
Вертолеты!
Генерал ринулся обратно в дом. Выхватил пистолет и выстрелил в потолок.
— Русисты! Русисты идут!

— Движение. Движение на цели, господин подполковник!
Подполковник по адмиралтейству Москвин, обязанный своим званием разведотделу морской пехоты, быстрым шагом подошел к подавшему сигнал оператору:
— Что тут?
— Движение на цели. Один человек.
Человек на экране — белый на черном и сером — возился около серого, с прямыми углами и линиями прямоугольника машины…
— Пытается скрыться…
— Так точно…
— Зеленая звезда реализована?
— Господин подполковник, «Николай Первый» доложил о реализации.
— Так…
На экране человек выскочил из машины.
— Принять меры к опознанию!
— Есть.
Человек сорвал покрывало с другой машины. Замер, куда-то всматриваясь…
— Услышал, господин подполковник!
— Где вертолеты?
Оператор посмотрел на часы.
— По времени должны быть над целью. В зоне видимости нет.
Черт…
Человек поднял голову, будто всматриваясь во что-то выше. Словно маска — черные провалы глаз на блестяще-белом лице…
— Есть!
Программа сама, автоматически сделала снимок…
— Беленький, займитесь опознанием! Все машинное время на это!
— Есть… господин подполковник, опознание!
Москвин соображал. Дело было в том, что при опознании программа перебирала возможные варианты не по алфавиту или по каким-либо другим признакам, а по степени опасности объектов. Логика здесь проста: нельзя дать опасному террористу скрыться. То, что программа моментально выдала результат, могло свидетельствовать только об одном.
— Коленвал?
— Он самый! Вероятность двадцать семь процентов.
Мало.
— Проведите более детальный анализ.
— Есть.
— Господин подполковник, объект скрылся в доме…

— Тридцать секунд!
— Тридцать секунд, готовность!
По этому сигналу четверо спецназовцев встают спиной к люкам десантной кабины — двое по правую сторону, двое по левую. Времени задействовать лебедку нет, поэтому сброс идет по старинке. У каждого спецназовца — свой, индивидуальный трос с карабином, они крепят его в специальной петле в полу десантной кабины. По сигналу «вперед» они начнут спускаться…
Вертолет притормаживает, замедляет ход. За спиной давит рюкзак, становится неожиданно просторно, десантные люки отходят в сторону. И, не ожидая, пока зафиксируется вертолет, — спиной вниз, во тьму, не видя даже, куда рискуешь приземлиться…

Звериная, отточенная долгими годами подполья интуиция снова подсказала выход.
Один из боевиков бежал по лестнице вниз, со второго этажа. Другой поднимался из подвала…
— Держите двор! Не дайте им войти!
Сам же генерал схватил стоящую у входа сумку. В ней было оружие, гранаты — такие сумки он всегда держал у входа в каждом своем доме…
Хлопнула дверь, в галерею ворвался Али, белый как мел.
— Русисты во дворе! Они уже здесь!
Где-то совсем рядом отбойным молотком прогремела автоматная очередь. Зазвенело окно.

Пилот вертолета сам не особо разобрался в ситуации — и опустил их… прямо во дворик дома! Длины веревок не хватило, пришлось прыгать — но так они получили несколько секунд, которые многое и решили…
Почувствовав под ногами твердую почву, один из спецназовцев привычно развернулся в сторону опасности. На нем был специальный, широкополосный прибор ночного видения, состоящий из четырех монокуляров и дающий картинку на сто сорок градусов. Он увидел движение и, помня, что своих здесь быть не может, решил действовать. Высвобождать автоматный ремень было долго, под рукой, на бедре, висел пистолет с коротким глушителем. Он выхватил его, отработанным движением снял с предохранителя и дважды выстрелил.
Не попал. Тень метнулась обратно в дом, хлопнула дверь…
Кто-то хлопнул по плечу.
— На час!
Не сговариваясь, они моментально заняли позиции по парам. Одна пара у окна, выходящего во дворик, другая — у двери.
— Бойся!
Звяк стекла и ослепительно яркая вспышка в доме…
Рывок — дверь на себя. Тени в галерее — здесь это вместо прихожей, галерея. Дергающийся в руках автомат — на таком расстоянии можно почти не целиться…
— Чисто!
Отстрелявшийся спецназовец отступает в сторону, чтобы перезарядить оружие, не важно, полностью или не полностью израсходован магазин, все равно лучше перезарядить…
— Двое вверх! Двое вниз!

Снимать казнь русиста внизу не годилось по одной простой причине: нет электричества. Нет электричества — значит, невозможно нормально снимать, требуется много света. Да и удобства никакого нет, места мало.
На первом этаже? Там кладовая, еще по-старомодному большая кухня и столовая. Приносить неверного Аллаху на кухне… ну как-то не так.
Оставался второй этаж. Подходящая комната с ровными стенами, их задрапировали черной тканью. Повесили флаг, на котором было написано: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед Пророк Его…»
Керим как раз спускался сверху, когда услышал звон стекла. Побывавший во всяких переделках, он сразу понял, что это значит. Потому сберег глаза и сумел подняться обратно наверх, на второй этаж.
Захлопнул дверь за собой, привалился спиной к ней. Дверь не даст защиты от пуль, это иллюзия. Все-таки как легко проявить малодушие…
Боевик с пятнадцатилетним стажем священной войны и десятью годами в спецподразделении полиции жадно ртом хватал последние отмеренные ему Аллахом мгновения жизни…
— Али, убей русиста!
— Эфенди, я включил камеру! Батарейки!
У Али, как у опытного оператора боевиков, всегда при себе были батарейки. Ведь снимать приходилось в самых неожиданных и не подходящих для съемки местах. А Интернет… он проводной, высокоскоростной — его ЭМИ из строя не выведешь… 
О Аллах, какой дурак…
Керим знал, что они сейчас умрут. Али тоже это знал — и ни тот, ни другой не испытывали по этому поводу ни сомнений, ни сожалений. Шахада — вот что было в конце их пути, и этого не мог избежать ни один из них.
Придерживая автомат, Керим приоткрыл дверь, прислушался. Тренированное ухо уловило негромкие хлопки — автоматы с глушителями, такие есть у русистов. Еще одна автоматная очередь оборвалась на полуслове: видимо, того, кто стрелял, убили. Кто-то еще сопротивлялся, но русисты шли сюда.
Керим закрыл дверь на засов.
— Русисты, да?
— Помоги мне! Снимай!
Али бросился к камере, установленной на штативе, — она была подключена к ноутбуку на столике. Камера была цифровая, и передача шла непосредственно в Интернет. «Джихад-ТВ» — вот как это называется…
Керим отпустил автомат, схватил нож.
— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, мы приносим этого неверного Аллаху сегодня, двадцать второго рабии аль-ауваля тридцать шестого года хиджры и клянемся…
Укрепленная дверь полыхнула по контуру алым и провалилась вперед, внутрь шагнул человек в черной маске и с автоматом, за ним шел еще один. Короткая очередь в спину опрокинула повернувшегося к ним Али вместе с камерой, открывая и его…
— Аллаху Акбар! — закричал Керим, замахиваясь ножом, чтобы пробить голову кяффира, и в этот момент пули нашли и его…

Генерал понимал: чтобы спастись, надо оторваться от всех остальных. Бросить на погибель их — пусть русисты думают, что защищают главного. Так ящерица отбрасывает свой хвост, чтобы спастись, так каракатица выбрасывает во врага свои внутренности…
Как раз для такого случая он всегда требовал, чтобы для него снимали не один дом, а несколько. Еще лучше — если между ними будут тайные ходы. Только так есть шанс спастись…
Он нырнул вниз, как крыса в нору. Там уже воняло… не мускусом пахло, как от тела шахида, а сильно воняло мертвечиной… брошенный здесь Мера разлагался в своей моче и дерьме. Но это даже хорошо. Русисты, почувствовав труп, тормознут хоть немного…
Нога проскользнула… черт с ним…
Без фонаря — ноги по памяти нащупали ступеньки…
Он был в доме — в том доме, в котором он спал, на противоположной стороне узкой, мощенной камнем, идущей в гору улицы. И у него было секунд тридцать, не больше.
Навыки, вдолбленные в особом учебном центре под Новгородом, подсказали, что делать дальше…
Яркая куртка — ветровка.

— Ястребу, Первый — заложник в безопасности, повторяю: заложник в безопасности!
Ночь снова разрывают автоматные очереди, на фоне тихих, подавленных глушителем они звучат особенно громко. Где-то уже воют сирены…
— Ястреб — доклад.
— Третий, прорыв на…
Почти неслышимый из-за автоматного огня крик в рации обрывается.
— Боксер, проверь справа!
Тройка Боксера — сам Боксер, Малек и Рында — бросаются на выстрелу.
Зеленый свет в очках ночного видения — кое-где переходящий в белый, окна, включенный свет слепит. У стены — разбросанные пулями морские пехотинцы и бандиты. Морпехи — вторая группа блокирования, они ошиблись, не заметили потайную дверь.
— Туда, туда… — Один из морских пехотинцев сидит у стены.
— Рында, туда! Малек — за мной!
Они бегут по старой узкой улице. Впереди крики, снова выстрелы. Они бегут.
Очередь из-за угла. Боксер падает, Малек, не словивший свою порцию свинца, открывает огонь в ответ. Стрелок, прикрывавший отход основной группы, падает.
— Господин…
— За ними… — Боксер отползает к стене.
Малек бежит дальше. Автомат наготове, в магазине — около тридцатника еще должно остаться, даже больше…
Улица вниз. Яркий свет из распахнутых ставен, слепящий его. Если еще одного оставят — труба.
Каменные ступеньки под ногами.
Впереди — шум мотора, он выскакивает из-за поворота, вскидывает автомат. Плохо видно… очки не снял, дурак, а там свет…
— Аллаху Акбар!
Они… 
Упав на колено, Малек открывает огонь вдоль переулка и слышит, как пули бьют по металлу. Кто-то кричит…
Удар. Взревев мотором, снеся угол старинного дома, машина уходит. На ступеньках остаются два трупа, изрешеченные автоматным огнем.
— Ястребу, Малек! Побег, повторяю: побег! Машина уходит в направлении порта, в направлении порта!

Рында, самый младший в отряде, только пришедший из учебки, бежит параллельным курсом, по крытой извилистой улице. Здесь есть улицы с крышей, такая вот экзотика. Как тоннель, поскользнуться, разбить прибор и рожу — запросто.
Выстрелы. Где-то по левую руку пацаны вступили в бой. Дай бог удачи…
Улица внезапно обрывается, он выскакивает на какую-то дорогу. Снизу — уже вой сирен, вспышки — полиция. Проснулись, мать твою так…
Он решает занять позицию здесь. Отсюда его видно меньше всего, выход с улицы здесь — как дверной проем, только без самой двери и пошире. Если полиция будет подниматься снизу — он обстреляет их и заставит остановиться. Обойти они его не смогут… наверное.
Вой мотора… черт, прозевал!
Уходит…

— Смотри на меня, смотри на меня!
Человек подслеповато смотрит на свет, зрачки почти не реагируют. Контузия, может быть, что и шок.
— Займись!
— Есть!
В каждой штурмовой команде один из восьми имеет навыки полевого санитара и все необходимое. В их работе бывает так, что даже минута — рубеж между жизнью и смертью…
Один из бойцов поднимает с пола камеру, перебирает пальцами по змеящемуся, уходящему в темноту проводу.
— Господин капитан, камера не повреждена. Трансляция.
Командир группы «морских котиков», капитан-лейтенант Островский недоуменно смотрит на бойца с камерой.
— Что значит «трансляция»?
— Ну, эти, господин капитан. Они тут камеру поставили и к Интернету подключили. Трансляцию казни в прямом эфире устроить хотели. До сих пор работает, не повреждена. Я хотел выключить, да без распоряжения…
— Работает, значит… Ну-ка, подержи…
Командир группы спецназа подходит к камере.
Медленно стягивает шлем с ПНВ, затем и маску…
— Снимаешь?
— Снимаю, господин капитан-лейтенант.
— Подальше держи… вот так.
— Доброе утро, твари обрезанные… — недобро начинает капитан-лейтенант Островский, — в программе передач «Джихад-ТВ» произошли небольшие изменения. Диктор смылся, оператор спился, а режиссер сдох, такие вот изменения. В связи с этим «Джихад-ТВ» прерывает свою трансляцию и желает вам хорошего дня. Возможно, последнего. Ждите, твари, да хорошо ждите — скоро мы и за вами придем…
И, выхватив пистолет, Островский выстрелил в камеру, да так, что оператор едва руку не вывихнул от удара.
Вертолеты, которые выводили группу на задание, были мелкосерийными, у этих вертолетов была своя функция на авианосце — спасение сбитых летчиков. В числе прочего потребного для этого оборудования на этом вертолете есть лебедка, на конце которой — приспособление в виде конуса, тяжелое, это сделано для того, чтобы можно было пробить лесную крону, чтобы вытащить находящегося на земле летчика. Внизу она раскрывается, превращаясь в нечто вроде рыболовной сетки, какой пацаны ловят в заводях мелочь, размер у нее примерно полтора метра в размахе и с запасом — она выдерживает нагрузку до восьмисот килограммов, как и сама лебедка.
Как и положено в таких ситуациях, командование на вертолете перешло от пилота к офицеру-спасателю. Вися на ремнях на расстоянии в двадцать с лишним метров над землей, он стравливал лебедку и одновременно во все горло орал команды пилоту:
— Давай, правее, правее! Да не так сильно! Не раскачивай вертолет!
— Черт, здесь воздушный поток с гор! Нас сносит!
— Фиксируй, говорю!
Внизу замелькал химический источник света — кто-то подавал им команды, держа в руке.
— Ага, готово! Да держи ты!
Лебедка травилась вниз, капитан молился только о том, чтобы не зацепить ее за что-нибудь. Вырвет лебедку, и это в лучшем случае. А то и вертолет перевернет…
— Фиксируй, говорю. Фиксируй!
— Автопилот не справляется, фиксирую вручную.
— Давай!
От здания потащили кого-то, его прикрывали, ощетинившись стволами автоматов. Либо кто-то раненый, либо вытащили заложника.
Капитан отвернулся, проорал бортстрелку, отслеживающему порт стволом «Минигана»:
— Спускай веревку, что в пулемет вцепился?!
— Не имею права!
— Спускай, говорю!
Бортстрелок бросает пулемет, чтобы сбросить вниз лестницу. Чем быстрее отряд поднимется на борт, тем меньше шансов, что будут какие-то неприятности.
С земли снова отсигналили — теперь «вира», — и офицер начал поднимать полную корзину. Кажется, заложник…
Спецназовцы карабкались по лестнице, вваливались в вертолет, капитан машинально считал их: они имеют право покинуть зону высадки, если все будут на борту. Чем дальше он считал, тем отчетливее понимал, что кого-то не хватает…
— Где остальные? — проорал он на ухо спецназовцу.
— Трое в преследовании! Объект сбежал! — проорал он в ответ.
— И как мне их искать, мать твою?
— Смещайся западнее!
— Что?!
— Западнее давай!
Город был построен так, что в нем, в исторической его части, не было тротуаров, совсем, абсолютная дикость для европейского города и норма для арабского: ослы, люди и машины здесь неспешно идут одной и той же дорогой. Здесь, в Ас-Суэйре, была и своя специфика — город был построен на горном склоне, потому параллельные побережью улицы соединялись между собой не секущими улицами, а лестницами, построенными между домами. Выход из этих лестниц шел прямо на дорогу…
Рында мчался, перепрыгивая через ступеньки и не думая о себе, в любой момент можно было упасть, что-то сломать, а то и свернуть себе шею. Можно было со всего маха вылететь на дорогу и попасть под колеса. Но Рында все равно бежал, потому что только так, бегом со всех сил, он мог обогнать быстро идущую машину…
Машина промелькнула перед ним черной тенью, еще пара секунд — и он вылетел бы аккурат под колеса, аж воздухом на него пахнуло. Его окатило волной ужаса, но он не потерял здравого рассудка… его готовили и к этому, в центре подготовки есть специальная комната, ты идешь — и вдруг пол под ногами проваливается, и ты с десяти метров падаешь в воду… в ловушку, там нет ни света, ни выхода. Точнее, выход есть… надо сохранить самообладание, привести в порядок дыхание, нырнуть, исследовать стены… и там ты обязательно найдешь подводный лаз. Но на такое способны далеко не все… на прошлом выпуске курсант впал в такую панику, что наглотался воды и его не смогли спасти…
Он выскочил из-за угла и сделал несколько выстрелов вслед уходящей машине. Попал или нет — неизвестно, в таких делах никогда не знаешь, попал или нет. Машина завернула за угол… и тут же раздался сильный удар… грохот…
Попал.
Рында побежал следом — один, в незнакомом и взбудораженном городе. Здесь не шла война, люди не были напуганы — и потому открывали ставни, выглядывали на улицу, пытаясь понять, что происходит…
Машина, скособочившись, стояла у ограждения… здесь стояло высокое ограждение, чтобы машина не могла упасть с дороги вниз — такие случаи раньше были. Дверь машины со стороны переднего пассажира была открыта, из машины выбирался человек. Рында заметил, что у него, кажется, есть автомат.
— Брось оружие! Бросай!
Человек вывалился из машины. Начал подниматься… его движения казались механическими, как у заводной куклы.
— Руки! Покажи руки! Руки!
Человек не смог толком подняться, его перекособочило, и он так и остался стоять на коленях. Рында включил фонарь на цевье, чтобы осветить свою добычу: это лицо он хорошо знал, потому что оно висело в казарме любой части специального назначения вместе с девятью другими. Список чрезвычайной опасности, высший приоритет, захватить или уничтожить любой ценой. Генерал Абубакар Тимур. Виновен: вооруженный мятеж, терроризм, убийства, похищения людей, атомная контрабанда…
— Руки! Стреляю на поражение!
Генерал сунул одну руку в карман.
— Аллах Акбар!!!
Рында дважды, как его учили, выстрелил и растянулся на земле, чтобы остаться живым после близкого взрыва…

— Фиксируй! Бросаю лестницу!
— Черт, там раненый!
— Спускаю корзину…
Полицейские, увидев выплывающий из-за домов вертолет… просто разбежались. Их можно было понять — им платили за то, чтобы бороться с преступниками, контрабандистами, наркомафиози, но никто не говорил им о том, что надо сражаться с частями регулярной армии. В обычных, не имперских странах вообще очень мало героев, там они просто не нужны. Люди живут в свое удовольствие, в последнее время появилось выражение «вкусно живут»…
Корзина пошла вниз, но лебедка есть лебедка, чтобы поднять человека на лебедке, нужно куда больше времени…
Оттолкнув офицера-оператора, один из спецназовцев хватается за трос лебедки и летит вниз, едва держась руками. За ним идут и второй и третий.
— Вашу мать, куда?!
Еще этого только не хватало — теперь на земле еще трое, и их тоже надо как-то подбирать…

— Где Рында?
Один из «прыгнувших» с вертолета спецназовцев переваливает в корзину раненого. Второй контролирует улицу с автоматом наготове…
— Туда побежал. Машина… повреждена.
— Черт… Вира!
Спецназовец, погрузивший раненого, принимается бешено махать руками, подавая сигнал «вира».
— Так, спокойно. За мной и быстро! Включите маяки.
Вчетвером — трое опытных волков, и один еще совсем волчонок, но очень желающий быть волком — они бегут тем же путем, которым до этого пробежал Рында. На улице уже люди… и это опасно, их приказ не предусматривает стрельбы в гражданских. Люди — это всегда помеха в их работе, людей быть не должно…
Кто-то из местных героев пытается схватить одного из спецназовцев — и получает в ответ контрприем, а бегущий следом наносит удар. Смельчак оседает у стены, со всех сторон, кажется, говор на незнакомом испанском, отчего волосы дыбом.
— Там!
Отшвырнув кого-то с пути, спецназовцы оказываются на улице. За поворотом что-то горит…
— Туда! Осторожнее!
За углом — распахнутые окна, люди, горящая машина, точнее еще не горящая, еще тлеющая… бензобак еще не рванул. Распростертая фигура на дороге… там еще одна, черт…
— Периметр!
Больше команд не требуется: двое на обеспечении периметра, двое — действуют.
Капитан-лейтенант Островский первым делом решает проверить своего… мертв или тяжело ранен… еще один раненый. Свою ошибку он понимает, лишь дотронувшись до лежащего… мышцы напряжены до предела. Решать поздно — в лицо смотрит пистолет…
— Не подходи!
Прибор ночного видения поднят на кронштейне вверх, на спецназовца смотрит его командир…
— Спокойно, пират, спокойно… своих не признаешь.
— Капитан…
— Ага, я. Ты чего тут лежишь? Цел?
Рында переходит на шепот:
— Угроза взрыва. Он сунул руку… в карман… там, наверное, граната…
— Черт… Кто — он?
— Да.
— Кто он? Ты видел его?
— Да, господин капитан. Это генерал Тимур.
Переклинило.
— А ну — встать! Заступить на службу! Живо!

Небо полно «мессеров», пилоты, поднятые на перехват неизвестных летательных аппаратов, лихорадочно пытаются организовать взаимодействие, штаб ПВО перегружен до предела. В отличие от Российской Империи, где существуют объектовые и зональные штабы ПВО, здесь вся информация стекается в Мадрид, и только там принимаются решения. Запоздалые решения. Сами «мессеры» хороши в воздушном бою, но это не специализированные перехватчики, а обычные истребители, радары которых не очень хорошо могут видеть цели на фоне поверхности земли.
Времени нет совсем — лимит времени на операцию исчерпан. Самолеты с «Николая Первого» проводят операцию прикрытия — совершают угрожающие маневры, вторгаются в исключительную, двенадцатимильную зону, заставляя штаб ПВО отвлекаться на обработку целей, а поднятые по тревоге истребители-перехватчики — отвлекаться на них, пытаясь вытеснить из своего воздушного пространства и захватить системой наведения, чтобы дать понять, что их присутствие здесь совершенно неуместно. «Мессершмит» — отличный истребитель ПВО, у него лучшая скороподъемность из всех аналогов, отличная скорость и маневренность, но есть несколько «но». Первое «но» — запас топлива, у палубных истребителей, тем более тяжелых, он намного больше. Второе «но» — самый лучший истребитель ПВО в воздушном бою уступит самому худшему пилоту палубной авиации, потому что пилоты палубной авиации летают в два, в три раза больше, а боевых заданий выполняют больше на порядок. К тому же русский авианосец выпустил свои «козыри» — тяжелые истребители-бомбардировщики типа «С-33», у них есть оператор в двухместной кабине, что дает преимущество перед одноместным истребителем ПВО, у них мощные системы РЭБ и вылизанная аэродинамика, позволяющая легко крутить фигуры высшего пилотажа. Аэродинамика этих самолетов такова, что с их появлением русские пилоты придумали несколько своих фигур высшего пилотажа, которые никто до сих пор не мог повторить. Поэтому русские, даже уступая в численности своим противникам в несколько раз, весьма эффектно, на грани допустимого, вертели карусель над морем, отвечая насмешками и ругательствами на грозные запросы и требования.

Ежу понятно, что поднимать на борт тело вместе с гранатой нельзя, только взрыва на борту вертолета и не хватало для полного счастья! В любом другом случае можно было бы просто улететь. Но это не просто дичь, это генерал Абубакар Тимур, человек, ответственный за смерть не менее сотни его сослуживцев, человек, за которым они гоняются больше десяти лет. Его нельзя здесь оставлять, его надо забрать, его надо предъявить людям, чтобы все — и друзья и враги — сделали из этого свои выводы…
Вопреки общепринятому мнению, спецназовцы не носят боевых ножей, прочие утверждения оставьте на совести борзописцев и режиссеров синематографа. Обязательным элементом снаряжения боевого пловца является водолазный нож, его можно использовать как боевой, но так-то он предназначен для перерезания сетей, в которые можно попасть, и дыхательных шлангов вражеских боевых пловцов. Еще одним обязательным элементом снаряжения является многофункциональный инструмент, сделанный из немагнитного материала. Умельцы могут им многое: вскрыть дверь, обезвредить фугас, даже починить машину. Там тоже есть лезвие, но небольшое.
Капитан-лейтенант Островский по кличке Акула был уже опытным бойцом, несмотря на то что ему не было и тридцати, и, как всякий опытный боец, имел свои соображения по части снаряжения. Он не носил водолазный нож, предпочитая лишнюю пару пачек с патронами, а вместо этого он купил нож — «кредитную карточку». Тонкое, из какого-то космического сплава лезвие, заточенное лазером, в сложенном состоянии прячется в обычную пластиковую карточку, его даже не видно. Но лезвие это острее скальпеля и практически не тупится — то, что нужно в девяноста процентах ситуаций. Спецназ давно не дерется на ножах — даже если кончились патроны, почти всегда можно пополнить запас у врага или взять его оружие.
— Помочь, господин капитан?
— Не суйся… — процедил Вадим, — десять метров назад, залечь!
Вертолет шумел над головой, время текло как зерно из прогрызенного крысами мешка — неотвратимо и быстро…
Вадим лег рядом с трупом, придержал руку. Взял в зубы небольшой, но с очень мощным лучом фонарик, максимально расфокусировал луч — ему нужен был свет на все «место операции», если это так можно было назвать. Острым как бритва ножом он сделал два надреза на кармане, сунул туда руку. Так и есть, граната…
Нащупал спусковой рычаг, прижал его, только тогда начал резать карман окончательно. Вероятность того, что граната без чеки, небольшая, иначе она бы уже взорвалась, но такая вероятность все же была. Может быть, в агонии генерал — если это генерал Тимур, конечно, — прижал спусковой рычаг.
Вырезал карман, посветил. Чека была, но она держалась на соплях. Для того чтобы выдернуть чеку, генералу не хватило даже не секунды, а доли секунды. Потом был бы либо подрыв, либо самоподрыв…
Вадим вставил чеку обратно, сунул гранату в карман — и только тут понял, что все время «операции» он не дышал. А сейчас ему хотелось дышать. До зарезу, до животного воя ему хотелось дышать, пусть даже гарью от горящих покрышек и краски на машине, пусть даже кровью, но дышать…
Вадим поднялся на ноги. Вертолет висел над головой… полжизни назад было почти то же самое: ночь и грохочущий над головой вертолет… но тогда все было по-другому. Тогда он был скаутом скаутского ЕИВ корпуса имени генерала Корнилова, которого похитили в центральноазиатских степях и продали на кабульском базаре как раба. Сейчас он был Флота капитан-лейтенантом, командиром отряда безопасности на ударном авианосце. У него было оружие — и он мог постоять за себя и за других.
Бог даст — и они наведут-таки порядок, и больше никого из пацанов не украдут, чтобы продать как раба на базаре. Никого и никогда…
Сопротивления не было. Люди попрятались по домам, полиция предпочла прикинуться ветошью. Вероятно, их приняли за немцев — у них точно такие же вертолеты, только лицензионные, «мессершмит» называются. Но и плевать, пусть принимают за кого хотят…
— Подъем! Забирайте двухсотого… — Капитан-лейтенант Островский нашел время, чтобы подбодрить изрядно сбледнувшего с лица Рынду: — Отлично стреляешь, малек. Молодец, поздравляю…

Не было и речи о том, чтобы возвращаться на «Александра Второго», в воздухе полно истребителей, даже британцы взлетели. И топлива не хватит. Остается только «Николай Первый», крейсирующий в Центральной Атлантике, первым честь принять героев выпадает ему…

13 января 2015 года
Средиземное море

Все происходило как-то буднично. Не было оркестра на палубе — а на каждом авианосце в обязательном порядке должен быть оркестр, — не было торжественного построения. Просто посланный с «Александра Второго» транспортный самолет плюхнулся о палубу и замер, пойманный тросом аэрофинишера. Его оттащили с длинной дорожки, а следом плюхнулся точно такой же самолет с «Николая Первого». Авиагруппа с «Николая» кружила над авианосцем, опасно снижаясь и пользуясь тем, что «Александр» не мог проводить летные операции. По уставу, если на авианосце нет спасательных средств, производить летные операции запрещено.
Оба вертолета остались на «Николае». Главморштаб дал директиву готовиться к внеплановой замене — «Александр Первый» уже вышел из Севастополя, чтобы сменить нас. «Адмирал Колчак» неподалеку… наверное, если подсчитать, «Адмирал Колчак» является самым полезным кораблем на флоте, потому что у командования специальных операций он один, менять не на что, спецназовцы работают с ним бригадно — вахтовым методом, команду меняют и дозаправляют этот заслуженный корабль прямо в море. Мне этот корабль близок… дело в том, что дед начинал службу именно на нем, когда тот еще был строевым авианосцем, самым мощным на флоте. На нем он дорос и до командира авианосца, и до командира УАГ, с него он ушел в штаб, и на этом авианосце я провел немало времени еще совсем пацаном. С этого авианосца начинался мой путь… Бейрут — и дальше, по колено в грязи и крови. Но сейчас герой дня не он. И уж тем более не я…
Из первого самолета матросы палубной команды приняли тело. Положили его на лист фанеры, положенный на три табуретки. На палубе выстроились все сотрудники разведцентра… из команды авианосца практически никого не было. Долгие годы они вели невидимую, тайную войну, претерпевали насмешки коллег, которые занимались «реальными» делами. В прессе против нас раздувалась кампания, говорили, что генерала Тимура поймать невозможно, говорили даже то, что генерала Тимура не существует вообще, что он давно погиб, что его выдумал я, первый Наместник Персидский, для того чтобы было на кого сваливать свои неудачи.
Но генерал Тимур был. Теперь это можно было знать совершенно точно…
Первым к телу подошел я. На авианосце считается плохой приметой брать в поход гробы, поэтому их не берут. Но на «Николае» вышли из неприятного положения — они взяли два самых больших мешка для переноски трупов, один из них наполнили колотым сухим льдом с кухни, равномерно распределили его по мешку, потом в этом мешок положили второй, поменьше, с телом генерала Абубакара Тимура. Так он должен был сохраниться по крайней мере в течение дня, до того момента, пока удастся найти более приемлемое хранилище…
Я расстегнул молнию. Пули попали в лицо, зрелище было страшное, из тех, которые нельзя показывать по телевизору. Никакой гордости не было — мы просто убили человека. Пусть плохого, но все же человека.
И что-то неприятное грызло меня изнутри. Словно я, отправляясь в поход, что-то забыл, и надо это вспомнить, пока не ушел далеко от дома.
Я далек от толстовства, от всепрощенчества — для того чтобы излечиться от этого, достаточно посмотреть на ребенка, которому отрубили кисть руки, чтобы он больше не ходил в школу. Посмотришь — и сразу становится понятно, что надо делать, кому и что положено за дела его. Но я, хоть убей, не мог понять: как в компанию бородатых, воняющих потом и несвежей пищей, убогих умом и страшных делами существ мог попасть человек, который закончил русское жандармское училище и дослужился до генерала контрразведки? Неужели власть — сама по себе власть — настолько притягательна, что ради нее можно перестать быть человеком? Неужели англичане — или кто там еще — смогли заплатить столько, что ради этого можно было стать зверем? Неужели независимость Персии — да какая, к чертям, независимость тогда была! — важнее, чем возможность нормально жить в нормальной стране? Неужели он не видел того, что видел я, что видели мы все? Неужели не ужаснулся?
Конец пути.
— Прочитайте Фатиху, — приказал я, — кто может?
— Уже читали, господин вице-адмирал.
— Все равно прочитайте.
Один из аналитиков, его звали Нурмухаммед, Солнце Пророка, сделал шаг вперед. Заговорил по-арабски, читая первую суру Корана, которая поможет умершему найти свой путь к Аллаху…
Я подошел к спецназовцам. Повинуясь невидимому жесту, невидимой команде, они стали в строй.
— Равняйсь! — Голос перекрыл заунывное чтение Фатихи.
— Вольно, господа… — скомандовал я и, чувствуя, что должен добавить что-то еще, сказал: — Я не знаю, будет ли лучше завтра. И я думаю, что нас не с чем поздравлять. Но я твердо знаю, господа, что вы поступили правильно. Мы все поступили правильно…

Увы, но все военные корабли предназначены для перевозки некоего количества трупов — и «Николай Первый» в том не исключение. Существует специальная морозильная камера с полками, длиной два метра двадцать сантиметров. Очень удобно. Проблема в том, что, если бы я приказал положить тело предполагаемого генерала Абубакара Тимура туда — на корабле, вполне возможно, разразился бы бунт. В глазах моряков и морских пехотинцев, которые годами рвали жилы на Востоке, стреляли и принимали пули, горели в бронемашинах, подорванных фугасами, было бы кощунством положить тело главного террориста современного мира — да и вообще любого террориста — там, где находились тела погибших в этой тайной, и жестокой войне. Гадить холодильник на камбузе, который после этого пришлось бы выбрасывать, тоже никто не хотел. Выход нашли: положили тело в дальнем углу авиационного ангара, там, где, по словам техников, холоднее всего, и обложили мешок свежей порцией сухого льда из камбуза. Каждые восемь часов лед приходилось менять.
Сейчас я сидел на заправочной штанге десантного вертолета «Сикорского» и смотрел на лежащий передо мною мешок, обложенный тающим льдом. Злорадства, да и вообще радости не было, была какая-то темная пустота в душе. Ощущение того, что… что больше я не нужен в этом мире.
Вот так. Ведь совершенно не просто так провал в Риме оставили без последствий и дали мне возможность работать дальше. Совершенно не просто так. Это как с сибирскими лайками, которых натаскивают на медведей. Когда их учат — их натаскивают на ручных медведей, но при этом всегда дают медведю уйти, привязывают, а потом дают уйти — и лайки смотрят, как он уходит, давясь лаем в ошейнике-петле. Так вырабатывается ненависть — в следующий раз, уже на настоящей охоте, лайка будет бежать за медведем до конца. Голодная, возможно раненая, она не оставит след и будет бежать по нему, пока не упадет замертво.
Так и я. Персия и то, что там произошло, разделили мою жизнь на две половинки. Я научился ненавидеть. Все, что было до этого: Ирландия, даже Бейрут — все это было как не по-настоящему, как в игре. В армии, на флоте приучают думать именно так, чтобы не боялись летящих навстречу пуль, чтобы шли вперед, на врага. А вот в Персии все стало по-настоящему. Потому что, когда смотришь в глаза смертнице, которую ее родной отец отправил подорвать казачий патруль, не остается никаких сомнений в том, что это по-настоящему. И когда видишь детей, которым отрубили кисть руки за то, что они ходили в школу, а не в медресе, тоже понимаешь, что все это по-настоящему.
А когда стоишь у трупа убитого врага, главного врага, понимаешь, что ты настиг, догнал, уничтожил его, вот он — перед тобой, точнее, не он сам, а его труп… появляется ощущение пустоты. Я сделал погоню за этим уродом смыслом своей жизни — и теперь, получается, обессмыслил ее.
Нет, я не из тех, кто призывает мириться. Все мои мысли о том, что они — такие же, как и мы, улетучились как дым в том месте, где казнили детей. Они не такие, как мы. Я просто теперь понимаю, что ничего не завершилось. Совершенно ничего. На место одного придут другие, и все продолжится, как раньше.
Интересно — а когда наши деды брали Багдад, что они думали про все это? Знали они о том, что впереди — сорок с лишним лет Замирения, кровавой и страшной войны на Востоке? Или не знали? А если бы знали — что они бы сделали? Наверное, то же самое, что сделали в жизни. Просто мы сейчас хорошо живем, потому нам и отступать есть куда…
— Господин адмирал…
Посыльный. Молодой совсем еще матрос. Дай ему бог — дай бог хотя бы ему — увидеть конец войны…
— Закрытый сеанс с Петербургом через пять минут. Разрешите, я подежурю?
А я и забыл.
— Разрешаю. Смотри внимательнее.
— Так точно, Ваше Высокопревосходительство!
Когда я поднялся в оперативный штаб авианосца, меня встретили аплодисментами. Совершенно непривычно и для меня как-то… неприятно, что ли. Нет, даже не неприятно… просто не по себе. Никогда и никто меня не встречал аплодисментами, никогда я не делал свою работу ради аплодисментов. Я просто делал ее, чтобы оставаться самим собой.
На экране — улыбающиеся лица. Военно-морской министр, директор ГРУ, директор военно-морской разведки, Путилов — начальник СЕИВК. Уже поэтому понятно…
— Взяли? — спросил я.
— Подтверждено анализом ДНК. Совпадение девяносто девять и девять. Взяли!
Ошибки быть не может. Тимур, как бывший военный, сдавал образцы биоматериала для генетической экспертизы на случай своей гибели и невозможности опознания. Это было еще тогда, когда не шла война… точнее, когда было перемирие. Неизвестных солдат нет и быть не может.
Так что в мешке, обложенном сухим льдом, лежит генерал Абубакар Тимур, решением Священного Синода объявленный вне закона, бывший генерал шахской службы безопасности САВАК, британский агент и террорист номер один в списке особо разыскиваемых террористов. Мы его взяли. Вот и все!
— Все закончилось! — сказал кто-то.
— Ни хрена не закончилось! — развернулся я, дурной от нахлынувшей на меня непонятной злобы. — Все только начинается…

Лето 2015 года
Бывшее Королевство Афганистан
Передовая база сил специального назначения «Космос»
Где-то в провинции Пактика

Ах, какого дружка потерял я в бою…
И не сорок два года назад — а вчера.
Среди гор и песков, где сжигает жара — все вокруг
Опаляя — недетскую память мою…

Ах, какого дружка потерял я в бою…
Мы всю жизнь любили читать о войне.
Он не ведал, не знал, что вот выпадет мне под огнем
Его тело — тащить за валун на спине…

Александр Розенбаум

«Космос»…
Была какая-то злая ирония в этом названии. Они сами себя называли космонавтами, а то, что вокруг, — космосом. Это было жутко, но это слово как нельзя лучше отображало природу того места, где они находились. Жестокое, беспредельно враждебное человеку место, место, где нет кислорода, где радиация готова испепелить тебя, как только ты оказался вне надежных стен модуля (космического корабля). Здесь невозможно было жить, здесь можно было только существовать, приняв меры предосторожности и нанося жестокие ответные удары противнику. Здесь не было друзей, не было вообще нормальных людей — искалеченные войной, которая продолжалась здесь несколько человеческих поколений, местные жители воспринимали чужаков, любых чужаков, как агрессоров и завоевателей. На протянутый кусок хлеба здесь всегда отвечали пулей или ударом ножа. Англичане знали это: пять кампаний они провели для замирения Афганистана, и особенно — дикой, непокорной племенной зоны. Потерпев поражение от русской Гвардии, они отступили на Восток — и теперь русские вели шестую кампанию.
Русские были совсем не такими, как англичане, и даже самые отмороженные из племенных вождей это признавали. Русские были хамелеонами, они не заставляли пуштунов учить русский язык, они сами учили пушту, отращивали бороды, делали намаз и соблюдали пуштун-валай, кодекс чести афганских племен пуштунов. Встретив на тропе бородатых братьев своих, можно было погибнуть в следующую же секунду, так бывало не раз и не два. Над Афганистаном парили ударные беспилотники и тяжелые штурмовики, от которых не было спасения нигде. Медресе в Деобанде давно взорвали, мало кто остался в живых из тех, кто начинал. Но сопротивление продолжалось — и пятилетний мальчик в ответ на вопрос: «Кем ты станешь, когда вырастешь?» — гордо отвечал: «Шахидом». Этот народ невозможно было победить — его можно было только уничтожить, как это сделали люди Чингисхана: они просто убивали всех, кого встречали. Но русские по каким-то причинам не желали этого делать. И потому космос был…
Лагерь занимал площадь чуть больше гектара и был выстроен так, чтобы его невозможно было обстреливать с гор прямой наводкой, — он примыкал к склону горы, а на самой горе, на вершине, был оборудован передовой аванпост с пещерами и скорострельными автоматическими пушками. Со всех сторон лагерь прикрывала стена высотой в несколько метров, которая частично состояла из земли, а частично — из двадцати- и сорокафутовых морских контейнеров, списанных и перевезенных сюда. В части контейнеров были укрытия с оружием и боеприпасами, часть использовалась как огневые позиции: сочетание каменистой земли и контейнеров, прикрытых землей же, образовывало сплошной защитный вал, ощетинившийся пулеметами, гранатометами и скорострельными пушками и представлявший собой сплошную цепь дотов. Это укрепленное сооружение защищало в случае самого жестокого минометного огня, обученные солдаты, опираясь на этот вал, могли отразить атаку двадцатикратно превосходящего противника. Чтобы взять лагерь, нужно было применить бомбардировщики и саперные гаубицы, а у мятежников не было ни того, ни другого.
Все сооружения лагеря находились в земле, все модули были вкопаны в землю по крышу и сверху прикрыты насыпанной курганами землей же, что давало повод шутникам называть их «саркофагами». Личный состав базы передвигался не по земле, а по отрытым ходам сообщения, сверху защищенным стальной металлической сеткой, от мин. Даже в случае минометного или ракетного обстрела жертв почти никогда не бывало, русские вложили в постройку укреплений всю свою изобретательность, трудолюбие, упорство и опыт жесточайшей сорокалетней партизанской войны. Под землей находилось все: все припасы, все командные центры, стрельбища, укрытия для техники — все, а вынутая земля как раз и пошла на сооружение циклопического вала. Это был как сухопутный авианосец, территория с почти абсолютной безопасностью. Здесь же находилось все, что нужно для контроля территории: катапульты для точечного старта беспилотников, вертолетные площадки и новые, усовершенствованные артиллерийские орудия с дальностью стрельбы до сорока километров. Но эта база не была самой крепкой — южнее, в горах близ Кандагара, были построены настоящие крепости, там базы были устроены полностью под землей, а личный состав передвигался по закопанным на глубине несколько метров нефтяным трубам, которые, наверное, выдержали бы и массированный обстрел осадной артиллерии.
А все, что было вне этой территории, называлось космосом.

Дверь кондиционированного вагончика — модуля для летного и офицерского состава — открылась с едва слышным шипением, пропуская внутрь человека. Многие из тех, кто жил и воевал здесь, машинально положили бы руку на оружие, благо здесь его было в достатке и все предпочитали держать его под рукой. Но только не этот человек. Его поведение можно было объяснить либо бесстрашием, либо разгильдяйством, но он вел себя так, как вел, и даже командир передового поста, майор по адмиралтейству Печенин, оставил все попытки его переделать, тем более что и летный состав ему подчинялся… с оговорками, так скажем. Он сидел в самодельном шезлонге спиной к двери (чего девять из десяти здесь находящихся никогда бы не сделали) и читал книгу. Книги у этого человека были разные, они составляли большую часть скарба, который был у каждого офицера и перемещался с ним по всем таким маленьким, занюханным и почти забытым передовым базам. Не так давно он дочитал «Шахнаме» в подлиннике, который приобрел где-то во время Персидской кампании, а теперь читал — опять-таки в подлиннике — Шекспира. Только Летный крест на кителе — он получил его, когда со смертельным риском для жизни высаживал десантные отряды в Тегеране, в районе казарм Гвардии Бессмертных, — спасал его как от придирок начальства, так и от травли сослуживцев. Которые были людьми простыми и человека, страстно читающего английские книги, могли и не понять.
Вошедший в вагон человек остановился на середине прохода между двумя койками. Офицерские модули предназначались для проживания двоих человек — но второй, который жил здесь, отправился на родину с тяжелой контузией и минно-взрывной травмой, и вторая кровать пока пустовала.
— Время, Денис, — негромко сказал он, — пора.
Человек в шезлонге посмотрел на часы — золотые, наградные, «Павел Буре», такие были у немногих.
— Минут пять еще есть…
Человек шагнул вперед, чтобы увидеть страницы книги. Взгляд наткнулся на литографию старинной гравюры. Похоже, книга была дорогая…
— И охота тебе это читать… — нарочито грубовато сказал он.
Человек аккуратно закрыл книгу.
— Шекспир, — сказал он, — репринтное издание одна тысяча девятьсот двадцатого года. Интересно, как оно здесь оказалось…
— Да так же, как и тульский самовар, помнишь?
Тульский самовар они видели в Кабуле в одной из едален. Более чем столетней давности аппарат, питающийся дровами, по-прежнему радовал людей настоящим чаем, а хозяина едальни — прибылью. Многие из прикомандированных к ограниченному контингенту офицеров заходили в эту едальню испить на чужой земле чая из старого русского самовара — это казалось чем-то вроде оберега на этой жестокой и негостеприимной, очень негостеприимной земле.
Человек в шезлонге отложил книгу, но не встал. Молчание нарушалось только лишь шипением кондиционера, спешно восстанавливающего нарушенную внезапным вторжением оптимальную атмосферу — двадцать два градуса по Цельсию.
— Ты бы поехал отдохнул, что ли, командир… Второй срок без замены допахиваешь. Не можешь сам — я с полковником переговорю.
— Да нет. Не стоит…
Оба они знали, что майору ИВК, Императорского Воздухоплавательного корпуса, Денису Грибоедову, потомку разорванного разъяренной толпой в Тегеране посла Грибоедова, ехать, в сущности, некуда. Да, у него были и супруга, и трое детей, они были… но в то же время их и не было. Так бывает…
— Я вот думаю… — задумчиво начал Грибоедов, — увижу ли я конец этой кампании? Или только наши дети пожнут плоды…
— Да брось, командир. Рано или поздно сломаются…
— Нет. Нет, не сломаются…
Грибоедов взглянул на часы. Подмигнул своему второму пилоту, лейтенанту Стецкому.
— Время. Пошли…
Они вышли в космос — и дверь закрылась за ними с привычным шипением.

Примерно в то время, как вертолет майора Грибоедова добрался до контрольной точки «Июнь», — в километре от контрольной точки, в небольшой неглубокой пещере, вход в которую был накрыт маскировочной сетью, лежали два человека…
Эти два человека мало чем отличались от жителей здешних негостеприимных мест: они были грязны, косматы и бородаты, их глаза были быстрыми и внимательными, они умели подмечать малейшие признаки того, что что-то неладно. Потревоженная неосторожным шагом каменная осыпь, сломанная ветка чахлого куста, мелькнувшая за дувалом тень, поднявшаяся в тревоге птица… Эти люди умели читать следы, говорить на пушту и на дари, самых распространенных языках афганского королевства, они знали, какое племя живет здесь, с кем оно дружит и с кем враждует, они могли призвать на намаз и полностью совершить его без малейшего недочета. Они знали имя старейшин местных деревень и действующих в округе амиров — вождей местных бандформирований, знали, сколько людей у каждого и чем они примерно вооружены. Долгие походы по горам сделали их тела поджарыми и быстрыми, как у местных, их пятки и ступни закаменели так, что они могли обходиться вовсе без обуви, они могли неделями жить на лепешках, змеином и бараньем мясе, они умели лечиться кислым молоком и жирной местной простоквашей, которую здесь называли «маза», а также местными, произрастающими здесь растениями. Любой эмир принял бы этих сорбозов себе в банду, вот только они в банду совсем не стремились, если, конечно, не было приказа на операцию по внедрению. Потому что они были военными моряками флота Тихого океана и относились к отряду специального назначения амфибийных сил флота, первоначально нацеленного на захват плацдармов и удержание их до подхода основных сил с тяжелым вооружением. Сейчас они были вынуждены переквалифицироваться в охотников на террористов и бандитов, которым помогали, конечно же, англичане и которые не собирались прекращать террористического сопротивления. Таких надо было уничтожать, чем они, собственно, и занимались.
Стандартная численность отряда спецназа сухопутных сил — шестнадцать человек, морские пехотинцы работают шестерками, морские диверсанты — четверками, их же было всего двое. Два человека — для разведывательных задач вполне достаточно, тем более что у них не было особого снаряжения, шли налегке, питаясь тем, что удастся раздобыть. Перемещались они по ночам, по ночам же чаще всего нападали на выявленные точки, где находились боевики, уничтожая их самостоятельно или вызывая авиацию. Днем отлеживались, стараясь не попадаться на глаза. Все дело в том, что ночью их опознавательный знак «свой» был отлично виден — два маяка, работающих в инфракрасном спектре, им помечали дружественные объекты. А вот днем что воздушный патруль, что какой-нибудь придурок за компьютером где-нибудь в средней полосе России может решить «пополнить счет», тем более что они ничем не отличались от боевиков. Именно поэтому с наступлением рассвета они забрались в расщелину скалы, перекусить и отдохнуть перед ночным переходом. Шел одиннадцатый день их автономки…
Даже находясь на лежке, они не теряли бдительности: пока один отдыхал, второй лежал с оружием наготове. Они не использовали огонь для приготовления пищи, мясо, которое они ели, было сырым, посоленным и провяленным на солнце — кстати, сырое мясо намного лучше утоляет голод, чем жареное или вареное, при термической обработке оно утрачивает большую часть своей питательности. Они не пользовались именами, их звали Шатун и Воля, что у одного было фамилией, а у другого прозвищем. Сейчас Шатун лежал и отдыхал, а Воля, которого прозвали так за то, что его дед участвовал в восстании матросов, лежал вместе со снайперской винтовкой Драгунова, которыми были вооружены они оба.
Именно он и почувствовал первым неладное. Именно почувствовал — горы очень обманчивы, здесь все не то, чем кажется. Почувствовал он это по необычным перемещениям в кишлаке, за которым они наблюдали, чтобы решить, стоит ли наведаться туда ночью или пока оставить местных в покое. Первое, что насторожило его, — в положенное время не прозвучал азан, призыв к намазу. Зато он заметил на минарете двоих людей, и эти люди были совсем не имамами. Скорее всего, это были наблюдатели, вопрос только — чего они хотели. Одно он знал точно: у имамов не бывает видеокамер, зато они бывают у боевиков, которым надо заснять их подвиги.
Но пока он не видел ничего такого, из-за чего стоило будить напарника. Скудное питание и разреженный воздух гор здорово отнимали силы — и он знал, что в этом случае надо больше отдыхать…
Кишлак, который был перед ним и который он наблюдал, был кишлаком только по меркам Южного Афганистана, здесь это был почти что небольшой город. Удачно расположенный — на старой караванной дороге, — он, видимо, возник как перевалочная база для караванов. Конечно, это не Джелалабад и не Пешавар — города по обе стороны Хайберского прохода, на такой высоте груз нести могут только ослы и люди — носильщики, ни мулы, ни тем более лошади здесь не пройдут. Но караваны были — и на их пути вырос небольшой торговый город. Очень типично для афганцев.
Воля никогда не задумывался над тем, что хотят афганцы, он просто их убивал. Но иногда его посещали самые разные мысли: например, почему нация, столь искусная в торговле, сражается с таким ожесточением. Ведь они никому не запрещали торговать, верно? А то, что происходило до прихода сюда русских, нельзя было считать даже подобием порядка: война всех против всех. Одни торговали, другие грабили, третьи выращивали наркотики, четвертые резали мужчин другого племени. Даже афганцы — он сам это слышал — признают, что, если русские уйдут, они опять начнут братоубийственную войну друг с другом. Тогда почему же они сопротивляются…
Стараясь шевелиться как можно меньше, он посмотрел на часы. Время намаза давно прошло. Это было необычно и странно — и он начал искать взглядом все подозрительное и странное на горных склонах, поставив прицел на трехкратное увеличение. И заметил, как на склоне, в километре от них, зашевелились камни…
Воля чуть пошевелился, наводя винтовку. Ногой толкнул напарника, который должен был выполнять роль наводчика, но вместо этого просто спал. Правила сменности требовали заменять снайпера у винтовки каждые полчаса, после восьми часов боевой работы давать солдату как минимум столько же времени сна. Эти правила здесь не соблюдались, потому что здесь их было только двое и опасность грозила им двадцать четыре часа в сутки, без малейшего перерыва. Они давно привыкли спать урывками, как опытные боевики, моджахеды, и пока один спал, второй наблюдал, но не через прицел или бинокль. Он наблюдал невооруженным глазом, стараясь увидеть не врага, а подозрительное движение на каменных осыпях. Горы Афганистана, особенно в этих суровых местах, безжизненны, и любое движение может означать опасность. В таком случае они вступят в игру. До этого они не более чем часть местной природы. Валун на горном склоне, который пролежал здесь несколько десятков лет и пролежит еще несколько десятков, пока чудовищные перепады температур не доконают его.
Напарник проснулся мгновенно.
— Пора?
Речь шла о смене.
— Движение, — прошипел Воля, — на одиннадцать. Давай, наводи…
— Есть…
Вооружение снайперской разведывательной группы специального назначения диктовало очень необычную тактику его применения. Винтовки были одинаковыми — ни в одной армии мира первый и второй номера снайперской пары не вооружены одинаковым оружием. Необычными были и прицелы — в стальном корпусе, переменной кратности от 1,8 до 10, с широким углом зрения. Такие характеристики прицелов позволяли использовать винтовки и в ближнем бою. Работали так: один из снайперов устанавливал винтовку на минимальное увеличение — что, как все знают, дает максимальное поле зрения — и искал цели, а также давал наводку на них второму снайперу. Который ставил прицел на максимальное увеличение и поражал цели. До одной тысячи метров. Преимуществ такой схемы работы полно. Например, по особо важной цели снайперы могут работать одновременно вдвоем, что дает вероятность поражения близкую стопроцентной. Или снайпер-наблюдатель может сделать выстрел из своей винтовки, поправляя работу стрелка. Или один снайпер может работать на дальней дистанции, а второй оборонять позицию от наседающих боевиков. Короче говоря, флот просто так было не взять, флот всегда шел впереди…
Шатун подполз и приложился к своей винтовке… прошло несколько секунд, потому что он старался не делать резких движений.
— Где?
— Слева от ориентира Баба. Девятьсот…
Ориентиром «Баба» они называли странный треугольной формы валун — он был похож на бабу в сарафане.
— Не наблюдаю…
— Я видел движение…
Где-то на грани восприятия они слышали какой-то звук. Только сейчас до Шатуна дошло, что это вертолет…
— Вертолет на шесть, вертолет…
— Есть, вертолет…
Вертолет и движение на склоне — это уже не есть хорошо…
Совсем не есть хорошо…
— Движение!
— Вижу!
На сей раз они действительно его видели. За валуном прятался человек. И они видели какую-то дрянь у него на плече… непонятно, что это за дрянь такая, отсюда не видать… но выглядело солидно… Судя по стволу, солидно… только валун скрывал его, не попадешь…
— Оружие.
— Вижу.
— А если из-за валуна?
— Что предлагаешь?
Вертолет уже был хорошо слышен.
— Спугнем.
Каждый понимал, что это значит, — это значит поставить свою жизнь на кон с весьма хреновыми шансами… они были вдвоем на вражеской территории, где неоткуда ждать помощи, и до крайнего аванпоста три дня пути. Но надо понимать и то, что на кону — жизни всех, кто в вертолете. Возможно, жизни десятков трех зеленых салаг, которых перебрасывают на место службы…
Вертолет уже грохотал почти над головами…
— Давай!
Две снайперские винтовки выстрелили одновременно, пугая затаившегося за валуном стрелка. Когда в нескольких сантиметрах от твоей головы пуля выбивает каменную крошку — на нервы это действует. А для приготовившегося убить или умереть стрелка-зенитчика нужны крепкие нервы…
— Нет!
— Замри!
Вертолет прогрохотал над ними: большой транспортник «Сикорский», под брюхом нет груза — значит, везут личный состав, так и есть. Бортстрелок заметил опасность и обстрелял… их самих. Неудачно, но камнями их накрыло…
— Вот козел! Б…
Столб каменистой земли поднялся недалеко от них. Бандит, который собирался стрелять в вертолет, переключился на них…
— Работает по нам.
И судя по всему — из чего-то неслабого…
— Твою мать! Наводи! Ветер!
Словно говоря: «Вот вы и попали, ребята», по их позиции начали работать как минимум два автомата. Как и следовало ожидать — у зенитчика было прикрытие.
— Прямо нам в рожу! Забудь! Девятьсот шестьдесят! Высота! Две тысячи сто!
Ублюдок на склоне — интересно, из чего такого он, гад, стреляет? — высунулся из-за склона и снова выстрелил. И снова мимо — пуля (или снаряд?!) вздыбила фонтан камней и земли, причем на несколько метров ближе. По камням омерзительно щелкали пули.
— На подавление! Давай!
Воля открыл огонь — снайперская винтовка Драгунова была не такой точной, как современные образцы, но она позволяла вести точный и быстрый прицельный огонь на средних дистанциях. Примерно определив точку попадания, Воля открыл огонь, нажимая на спуск раз за разом и рассчитывая, что напарник по точкам попадания откорректирует огонь.
— Левее деление!
Очередной выстрел пришелся точно в цель — стрелок с какой-то установкой на плече выронил свое оружие и покатился вниз по склону.
— Попал!
Воля заменил магазин и сделал еще пять выстрелов, чтобы окончательно подавить огневую точку. Позиции стрелков были видны по вспышкам.
— Добил?
— Хрен знает… Но такого они не простят…
Оно и понятно. Бородатые мало ценят рядовых бойцов — когда им нужно прикрытие, они просто нанимают его в местных селениях. Примерно эквивалент десяти рублей за день — и крестьяне откладывают в сторону мотыги, берут автоматы и идут убивать… это у них что-то вроде подработки. Шабашка на крови. Если такого вот «воина за десять рублей» убьют — моджахеды особо не расстроятся: все равно ему рай, а бабы новых нарожают. Но вот ценных специалистов — операторов ПТРК, ДШК, зенитчиков, саперов — они очень ценят, потому что их мало и подготовить их не так-то просто. И потому таким сорбозам выделяли особенное прикрытие, а за их смерть жестоко и фанатично мстили…
Не успел Воля это сказать, как в воздухе траурно завыло, в нескольких десятках метров от них поднялся столб земли, камней и огня…
— С..а. Трехдюймовый, гад…
— Уходим.
— Добьют по дороге…
— Что предлагаешь?
— Вперед и только вперед…
Бандитов с камерой на минарете уже не было.

Майор ИВК Денис Грибоедов возвращался в Хост. Хост, город в горах, на который шла только одна, смертельно опасная дорога, раньше был у самой границы с Индией, но теперь граница была отодвинута, потому что по Бисмаркскому урегулированию, положившему конец Второй мировой войне, территория Зоны Племен отходила (точнее возвращалась, потому что сэр Мортимер Дюранд подписал всего лишь договор аренды этой территории на сто лет, до одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года от Р. Х.), точнее, возвращалась Афганистану, а следовательно, и России. Хост оказался едва ли не центром жизни крупного и наиболее воинственного из всех племен — племени джадран. Раньше из племени джадран комплектовалась армия Афганистана, до кабульской катастрофы планировалось сделать так же, но после кабульской катастрофы племя объявило русским месть за потерянных вождей. С тех пор прошло уже много времени и в реке Кабул утекло немало воды, так что днем власть в городе Хост была русской, а прохаживающиеся по улицам бородачи церемонно раскланивались с не менее бородатыми русскими казаками и военными. Веселуха начиналась ночью — с обстрелами, с фейерверками, с попытками сбить с господствующих высот усиленные артиллерией боевые посты прикрытия города. Тем не менее там был аэродром и на нем базировались вертолеты, которые поддерживали действия отрядов особого назначения в горах и наносили по горам удары. Здесь же базировалась восьми- и десятидюймовая артиллерия, которую сами афганцы уважительно называли «драконами»…
Пилотирование в горах — занятие нелегкое, в горах очень скверные воздушные потоки, они возникают не только из-за препятствий ветру, но и из-за резких перепадов температур. Пилотированию нужно отдавать все свое внимание, потому что у летчика за спиной были десять с лишним бойцов подразделения специального назначения, которые заслужили отпуск, и две с половиной тонны изъятого трофейного оружия и боеприпасов, которые какой-то идиот приказал не уничтожать на месте, а перевозить в города, чтобы показывать начальству и только потом актировать. Но все равно… он заметил что-то, а потом услышал, как бортовой пулеметчик дал очередь. И это засело у него в памяти…
И потому, после того как вертолет приземлился в Хосте, майор подошел к бортстрелку, стягивающему с головы тяжелый, защищающий от пуль и вызывающий радикулит шлем, положил руку на плечо:
— Ты в кого стрелял?
— Мелочи… Показалось чего…
— По нам вроде не стреляли, — не отставал Грибоедов.
— Так точно.
— Дай…
Со вздохом бортстрелок достал свою карту памяти. Если офицер просит твою запись — жди неприятностей…
В двадцать первом веке телевизор не смотрели в общей палатке, а носили с собой в кармане: маленькое плоское устройство, на котором в свободное время можно было просмотреть закачанный из Интернета футбольный матч любимой команды. Грибоедов заменил свою карту памяти на карту из системы боевого документирования, включил ускоренный просмотр. На полпути остановил, начал смотреть…
— Да не было там никого… — сказал техник-сержант ВВС, привычно оправдываясь перед офицером…
Ничего не отвечая, майор направился в штаб…

В штабе лишней работы никогда не любили — штаб эскадрильи армейской авиации в Хосте исключением не был. Одним из самых загруженных его участков был сектор оценки и анализа. Официально он занимался лишь оценкой эффективности авиационных ударов, расшифровкой полученных изображений местности и определением целей для новых ударов. Неофициально этому сектору подчинялась часть спецназа ВВС, боевые метеорологи. Наряду со спасателями ПСС боевые метеорологи входили в состав спецназа ВВС и являлись одной из наиболее подготовленных частей для работы за линией фронта. В тридцатые, еще до того как появились спутники, их забрасывали в глубокий тыл противника для определения погоды в районе цели и доразведки целей перед бомбовыми ударами. Они должны были уметь длительное время сохранять активность во враждебном окружении, работать как из леса, так и, легализовавшись, из населенного пункта, уклоняться от прочесывания, проходить через фильтрации — короче говоря, они должны были быть великолепными воинами, иметь все навыки разведывательной работы в глубоком тылу и в то же время быть отличными математиками, потому что в их задачу входил поиск решений для нанесения ударов, включающий в себя сложные математические расчеты. Сейчас погоду предсказывали спутники, но боевые метеорологи остались, только теперь в их задачи входило наведение авиационных ударов на цели, в том числе с помощью лазерной техники.
Грибоедов стал пилотом только потому, что не прошел отборочный курс боевых метеорологов в Южной Сибири, считающийся одним из самых страшных в мире курсов для подготовки экстремальных групп. Но он часто тренировался с метеорологами, вывозил их на задания и поддерживал дружеские отношения как с самими бойцами, так и с их командованием. Поэтому он без подсказок нашел нужную дверь и ногой открыл ее…

Для того чтобы разобраться в ситуации, нужна была система объективного контроля, и в Афганистане она была более всеобъемлющей, чем где бы то ни было еще. Дело в том, что воевать в Афганистане не так-то просто, граница между миром и войной очень зыбка и расплывчата: мирный феллах, днем трудящийся на своей земле, ночью может выйти на дорогу, чтобы подложить фугас, или с автоматом в горы, чтобы обстрелять расположение русских войск. Сами афганцы не считают, что в этом есть что-то плохое, для них нормально днем принимать помощь от русских, брать у них рис, керосин, а вечером получать деньги в мечети за то, чтобы ночью заложить фугас на дороге… Еще британцы заметили, что афганца нельзя купить, но можно взять в аренду. Если же русские открывают ответный огонь… через день жди делегацию старейшин, которые придут, продемонстрируют трупы и потребуют «выкуп за кровь», угрожая в противном случае объявить кровную месть русским.
В связи с этим приказом командующего каждый стрелок, выходя на боевую операцию, должен был иметь при себе две камеры: одну — подключенная к оружию, другую — на шлеме. Еще десять лет назад эти камеры весили два-три килограмма и обеспечивали сорок пять минут записи — сейчас камеры весили двести-триста граммов и обеспечивали как минимум восемь часов записи. Это называлось «система боевого документирования», камеры были снабжены обычными картами памяти, их можно было просмотреть на любом телевизоре или компьютере, что гражданском, что военном. И потому, как только старейшины приходили с претензиями, их усаживали в просмотровом зале и демонстрировали записи за этот день… из которых следовало, что был бой, а за убитого в честном бою мести быть не может. Использовались эти камеры и в других целях: разведка концентрировала информацию у себя и скармливала ее «Ермаку», глобальной системе разведки, а офицерам частей и подразделений было предписано просматривать данные записи с личным составом во время самоподготовки для определения типичных ошибок в бою и их корректирования.
На вертолете майора Грибоедова была отдельная камера записи — разведка снабдила камерами все летательные аппараты сил ограниченного контингента для того, чтобы каждый вылет давал и разведывательную информацию тоже. И кроме того, камеры были у всех бортовых стрелков. Взяв оба носителя с записями, он собирался просмотреть их, чтобы понять, что произошло. И сектор разведки должен был помочь ему в этом.

— Глянь-ка еще раз…
Офицер разведки, отвечающий за определение целей, подполковник Нессери, постучал по клавишам, остановил запись на посекундном просмотре. На записи было что-то видно. Именно что-то — с летящего вертолета получаются не лучшие кадры.
— И что?
— Это снайперы.
Подполковник пожал плечами:
— Я тут ничего такого не вижу.
— Давай прокрутим вторую флешку.
— Давай…
Пошла вторая запись…
— Видишь? Это стрелок-зенитчик…
Подполковник побарабанил по клавишам, колдуя над изображением, затем нажал «распечатать». Как и положено офицеру сектора разведки ВВС, у него был отличный, очень дорогой принтер, печатающий на цветной фотобумаге — больше половины откровенно непристойных плакатов, развешанных по всей авиабазе, распечатаны были именно на нем. Принтер зашипел как змея — и выбросил почищенное изображение…
— Тебе повезло… — прокомментировал Нессери, — можешь поставить выпивку своему бортстрелку. Похоже, североамериканский «Барретт», противовертолетная модель. Он вовремя спугнул его, жаль, что не завалил…
— Да я не про это. Глянь вот сюда.
Майор показал на что-то на валуне.
— Видишь? Это след от пули. Пуля попала в валун и спугнула его.
— С чего ты взял… — Нессери был недоверчив, как и все разведчики, — может, это просто отражение? Дефект, сбой… что угодно.
— Это попадание от снайперской пули, — упорствовал Грибоедов, — эти парни спасли меня, и я хочу что-то сделать для них в ответ.
Со вздохом Нессери перенес снимок на специальный стол — у него была стеклянная поверхность и мощные лампы под ней. Закрепил снимок магнитами, включил освещение. Отрегулировал яркость… на максимальной можно было за пару лет сжечь глаза. Просмотрел снимок еще раз, первый раз невооруженным глазом, затем с помощью настольной лупы, какую используют книгочеи…
— Не пойму, чего… — сказал он наконец, — и что ты хочешь?
— Черт, ты что, не понимаешь? Эти ребята раскрылись только ради того, чтобы помочь мне. Если там была группа духов и она устроила засаду на вертолет — значит, там несколько десятков боевиков. Опытных боевиков! Раздраженные потерей возможности сбить вертолет — они этих двоих в порошок сотрут!
Со вздохом Нессери вернулся к своему столу, снял телефонную трубку, набрал короткий, на три знака номер.
— Дежурного… Капитан, доклад по обстановке за последний час… сектора юго-запад, запад, северо-запад… Особое внимание — сигналы прибой, сигналы от наземных групп, нерасшифрованная активность в эфире… спасибо, отбой. Ну, друг… видишь — ничего нет.
— Они там, и ты это знаешь.
— Что ты от меня хочешь? Послать группу на экстренный вылет? Наобум, без сигнала, без каких-либо материалов объективного контроля, без доразведки местности по пути следования, даже без вводных, кого спасать? Ты хоть соображаешь, что за такой вылет положено? А если это духи — по шмоткам сильно похоже…
— Да пошел ты!
Вертолет уже дозаправили — несмотря на опасность в Хосте, технику дозаправляли первым делом, потому что она могла потребоваться в любой момент. Оружие еще не выгрузили, потому что не прислали машину, в связи с этим экипаж оставался у вертолета: оставлять без присмотра две тонны оружия и снаряжения просто преступно. Почти в полном составе — неподалеку были и отпахавшие тур «дембеля» вперемешку с отпускниками. Они ждали попутного борта до Кабула или, если повезет, — до Ташкента. Только полный кретин останется гулять отпуск в Хосте или Джелалабаде…
Майор бросил взгляд на складированное в десантном отсеке оружие, потом подошел к дембелям и отпускникам:
— Здорово, пираты…
— Здравия желаем, господин капитан!
— Желание огрызнуться напоследок есть?
Дембеля и отпускники переглянулись. Это были непростые люди… люди, за последний год получившие опыт, какого нельзя было получить нигде и никак… опыт нахождения под прицелом, опыт горных патрулирований, засад и контрзасад, неприцельного навесного огня, когда даже автоматчики ведут огонь на два-три километра, чтобы показать боевикам, кто тут хозяин. И у них был свой, непростой счет к этой стране. Счет, который оплачивается только кровью, — вот почему многие, отслужив положенное в армии, возвращались сюда уже казаками, мстить…
— Зубы бы не выплюнуть…
— А что такое? — спросил один из бородачей, видимо, самый авторитетный.
Грибоедов подал ему распечатанную фотографию. Она тут же пошла по рукам.
— Видали? Этот ублюдок готовился подбить нас. Из винтовки калибра двенадцать и семь. Но кто-то помешал ему это сделать. Видите, след от пули на камне…
Дембеля, отпускники передавали друг другу фотографию, мрачнели. Ситуация была понятна… если в Персии вертолеты летали с навесным комплектом брони, то тут никогда — разреженный воздух, горы, просто не хватало мощности турбин. Многие возили с собой старомодную чугунную сковороду, садились на нее в вертолете — один раз такая сковорода спасла как раз от пули калибра 12,7. Но все равно стрелков с таким оружием ненавидели, и разобраться с такими было делом чести…
— Опознаете? — спросил бородач.
— Кара-Гай, к гадалке не ходи. С… а…
— Что там?
— Да хреново. Ходы там — полно.
— Кяризы? — переспросил Грибоедов.
— Они самые.
Кяризы — это было плохо. Даже очень плохо. Разветвленная сеть подземных ходов, она прокладывалась для того, чтобы подвести воду с горных круч к городам и кишлакам, к террасам, на которых были сельскохозяйственные посадки. Эти кяризы прокладывали специальные мастера — кяризники, почти полностью вручную, карт ни у кого и никогда не было, иногда бывало так, что начинал прокладывать кяриз один кяризник, а заканчивал другой — его внук. Самой же системе кяризов в горных местностях Афганистана было как минимум пятьсот лет, и зачастую местоположение населенного пункта зависело от того, куда кяризник подведет свой кяриз и сколько в нем будет воды. Заглубленные, они могли устоять даже перед бомбежками, контролировать их было невозможно. Разъяренная потерями армия одно время уничтожала все кяризы, но это приводило только к тому, что лишившиеся возможности мирно трудиться крестьяне уходили в боевики. Теперь кяризы уничтожать было запрещено, но от этого было не легче.
— …Власти там практически нет. Город стоит на стыке зон влияния трех племен, никто там не имеет полной власти. Главный там — если его еще не убили — Мангарай, мулла Мангарай.
Все помолчали. Мангарай — так звали очень опасную ядовитую змею, укус которой приводил к смерти от паралича, но сама змейка была маленькой и быстрой. Просто так ни один мулла не возьмет себе такое прозвище. Это вызов.
— Сколько боевиков там в городе? Ты там был?
— Нет. Шарился по окрестностям. Для того чтобы прийти в сам город, надо быть самоубийцей…
— А кто-то из наших там может шариться?
— В окрестностях? А почему бы нет? Я же шарился.
— И что вы хотите от нас, господин майор?
— В радиообмене нет никаких запросов об оказании помощи. Но я уверен, что те парни, которые спасли и вас, и нас, — они там и у них сейчас большие проблемы из-за нас. Надо вытащить их оттуда…
— А сопровождение? — спросил бородач.
— Его нет.
— Потому что нет разрешения на вылет?
— Да, — бесстрастно сказал Грибоедов.
Бородач шумно выдохнул.
— Дела…
— Я готов рискнуть, — сказал Грибоедов, — а вы?
— Под трибунал пойдем… — сказал кто-то и замолк от тычка в бок.
— Значит, приказа нет, канонерского прикрытия нет, — бородач принялся загибать пальцы, — разведки ни на цели, ни по пути следования нет, оружия тоже нет. Зато, предположительно, в районе цели есть зенитная группа. Так?
— Одно уточнение, — сказал Грибоедов, — в десантном отсеке две тонны оружия и боеприпасов. Трофейное, но что-то мне кажется, что от этого оно хуже стрелять не будет.
— Раскладец…
— Решайте.
— А что, братва… — сказал один из моряков, не видевший моря уже года три, — кто как, а я сыграю последнюю гастроль…

Взлететь было относительно просто.
Полетные карты были и распечатаны, и заложены в программу — им всего-то предстояло вернуться по своим следам, пролетев над одним из самых опасных мест на земле.
Никто не обратил особого внимания на то, что прилетевшие с вертолетом люди снова сели в него, никто не обратил внимания и на предполетную подготовку вертолета — у всех было достаточно своих проблем, чтобы еще обращать внимание и на чужие. Пока экипаж готовил вертолет к вылету, дембеля лихорадочно перебирали оружие: годное откладывали в сторону, то, что лишь занимало место, — просто выбрасывали, из вертолета. Вертолет был в капонире, тэчисты за него еще не брались — посторонних никого не было. И лишь когда вертолет запустил турбины на взлетный режим, начали что-то понимать, но было уже поздно…
Когда вертолет оторвался от земли, в эфире раздался сигнал зуммера — тревожное сообщение высокой важности:
— Вниманию пилота вертолета, взлетевшего с точки «шесть — север», назовите себя, повторяю — немедленно назовите себя:
— Контроль, это Виктор один-три, совершаю контрольный облет машины…
Грибоедов подмигнул сам себе — это был неслыханный бред.
— Виктор один-три, назовите код идентификации.
Вертолет завис в нескольких метрах над землей, выполняя контрольное висение.
— Контроль, код Белая птица, цвет на сегодня красный.
Флажок нужного цвета висел во всех диспетчерских.
— Виктор один-три, у вас нет разрешения на взлет…
Грибоедов усмехнулся.
— Контроль, плохо слышу, что-то с рацией…
— Виктор один-три, взлет запрещаю, повторяю: взлет категорически запрещаю… Немедленно садитесь на любой свободной площадке…
— Контроль, не слышу вас…
— Виктор один-три, немедленно сажайте вертолет, повторяю: немедленно сажайте машину…
В блистере было видно, как от ангаров на большой скорости идут два внедорожника с крупнокалиберными пулеметами на турелях. Пулеметчики целились в них, но не стреляли, потому что не было приказа. Снайперы на ангарах, прикрывавшие аэродром, тоже держали вертолет под прицелом…
— Контроль, у меня серьезные проблемы со связью… — Грибоедов наклонил ручку управления, и вертолет послушно последовал вправо на низкой высоте.
— Виктор один-три, ваш полет не санкционирован, немедленно сажайте машину. Иначе пойдете под трибунал. Сажайте машину, немедленно…
Под брюхом вертолета проплыла колючка, снайпер в нескольких десятках метров от кабины целился в них из крупнокалиберной винтовки.
— Виктор один-три, немедленно возвращайтесь на аэродром! Вас нет в полетном плане, ваш полет несанкционирован. Вы можете быть уничтожены своими же. Немедленно возвращайтесь на аэродром…
Вместо ответа Грибоедов пошоркал микрофоном по отросшей щетине…

— Давай… стоп сделаем…
Спецназовцы рухнули за каменную насыпь… ее здесь сделали вручную, чтобы задерживать землю, которая с террас сваливается в долину. Тут лежал мертвый боевик, Воля забрал у него автомат, мельком отметив, что автомат наш, «Калашников», старый, но рабочий. Когда здесь были англичане, сюда поставляли оружие для пуштунских племен, и много. Теперь англичане ушли — и все это оружие стреляло по русским…
Три полных магазина — тоже дело. Боевики обычно с большим запасом патронов не ходят, патроны стоят дорого. Они берут числом и фанатизмом…
— Справа!
Воля перевернулся, как кот в драке. Увидел белые фанатичные глаза, черную косматую бороду, пистолетный ствол. Но автомат был уже в руках, он харкнул огнем — и бородач начал валиться назад, в дыру, преграждая путь и остальным.
— Н-на!
Граната полетела в дыру, глухо взорвалась. Раздались крики.
— От кишлака идут!
Шатун кинул в дыру вторую гранату. Глухо рявкнуло, крики затихли…
— Кяризы!
— Здесь дыр как в сыре…
— Надо отступать…
— На склоне снимут…
— Наводи!
— Да тут их полно, вали — и все.
От кишлака перебежками приближались вооруженные люди, человек двадцать. Черные чалмы говорили о том, что попали крепко: это не племенные малиши, не сельский отряд самообороны — это смертники. Поклявшиеся умереть во имя Аллаха, но перед этим убить как можно больше неверных. Теперь понятно, что произошло: банда смертников собиралась сбить вертолет, снять это на видео и предъявить англичанам как доказательство активности и чтобы выделили денег. Теперь вертолета нет и денег не будет, потому они не в лучшем настроении. И имеют серьезные претензии…
Решив поберечь патроны к винтовке, Воля припал к земле, перевел предохранитель на одиночный огонь. Автомат Калашникова был совсем старым… с деревянными цевьем и прикладом, куда в соответствии с местным представлением о прекрасном его предыдущий владелец вбил гвоздей с широкими шляпками. Прицел был простым, самым примитивным, механическим, воронение было потерто во многих местах, но это было боевое оружие, дельное, сделанное в те далекие времена с любовью и тщанием. Точно из такого же автомата Воля учился стрелять в учебном центре, будучи совсем матросом, — тогда его заметили и предложили перейти на курсы снайперов спецназа. И он не должен был подвести, хотя они сами его подвели, взяв со склада и отдав форменным бандитам…
Прицел… Самое главное — достаточно ли предыдущий владелец ухаживал за ним… в Афганистане стало много оружия, поэтому новое поколение моджахедов его не ценит. Если у стариков заботливо сохраняются еще «Браун Бесс», не говоря о «Ли-Энфильдах», с которых можно попасть в цель с километра, то теперешние боевики идут и клянчат новое оружие. Для простоты они иногда заклинивают прицел на ста метрах или даже срезают мушку… Здесь было все нормально, но прицел стоял на «П» — трехстах метрах. Очевидно, владельца этого «Калашникова» просто не учили оценивать расстояние и правильно использовать прицел, он так и палил на «П» на все дистанции. Ну а мы сделаем по-другому…
Автомат дернулся в руке — и перебегающий с гранатометом боевик встал, как будто напоролся на стену, а потом осел на землю…
И это хорошо…

В десантном отсеке дембеля и отпускники разобрали оружие. По вооружению и численности они примерно соответствовали отделению огневой поддержки. На одиннадцать человек — четыре взводных и два ротных пулемета, несколько реактивных гранатометов, у тех, кому не досталось пулеметов, по две автоматические винтовки разных калибров. Прихватили с собой два «Бура» в хорошем состоянии и полтора мешка патронов к ним — винтовка хоть и старая, как… но все же мощная, британский патрон самый мощный из пехотных патронов своего времени, а тут еще патроны были усиленные, пулеметные, для стрельбы на дистанции от километра — этим оружием пара стрелков на хорошей позиции могла удерживать целую роту. Несмотря на то что район считался чрезвычайно опасным, где они могли столкнуться с сотнями боевиков, задание не считалось невыполнимым. Вертолет, даже десантный, давал вполне приличное огневое прикрытие, к тому же они и сами не новички, учить их ничему не надо. Нормально и с оружием — пулеметов втрое от штата.
Под брюхом плыл Афганистан. Чужая и враждебная страна, где убивают даже дети…
— Пять минут!
— Пять минут готовность!
— Готовность на пулеметах подтвердить, искать площадки, признаки боя…
— Пулемет справа готов!
— Пулемет слева готов! Признаки боя за хребтом!
— С хвоста пулемет готов!
Старший среди дембелей окинул взглядом свое воинство.
— Посадочной площадки не будет! Готовиться к штурмовому десантированию!
Штурмовое десантирование — прыжок на камни, на скалы с нескольких метров с медленно движущегося вертолета. Это ничуть не менее опасно, чем выброска с парашютом на горы: ногу вывихнуть или даже лодыжку сломать — запросто. А человек со сломанной лодыжкой в горах — добыча…
— Мешки бросаете, затем сами. Кто забудет мешок, потом ссаными штанами будет отбиваться…
Прошли хребет — и взгляду открылась поразительная картина, где-то это было бы даже красиво. Прилепившиеся к склону скворечники глинобитных домов, суетящиеся меж них люди, кажущиеся на такой дистанции мельче чем муравьи, мелкие, злые брызги огня, летящие во все стороны…
— Минута! Одна минута!
Каждый берет свой мешок. Идет к аппарели. Земля уже совсем рядом, вертолет замедляет ход над самым гребнем…
— Пошел!

— Вертолет!
Воля на секунду отвлекся… быть такого не может! Неужели прибыли, они ведь даже не смогли подать сигнал бедствия…
— Черт, это тот самый…
В следующее мгновение раздался звук, с каким сочный кусок мяса падает на стол, под кулинарный молоток…
— Твою мать, Шатун…
Очередная пуля ударила у бруствера, осыпав их землей.
— Снайпер. Не высовывайся…
— Лежи. Лежи, б…
Воля начал перевязывать своего напарника… ранение тяжелое. Местные часто стреляли охотничьими патронами — они же не армия, им на Женевскую конвенцию плевать…
— Давай сам…
— Сам, сам… Лежи, б…
— Щас нас… голыми руками возьмут.
— Хрен им…
В небе, над головами, прошелестели НУРСы, пущенные с вертолета по позициям противника…

Оставив на месте двоих снайперов и пулеметчика с пулеметом, которому было больше всего лет, дембеля спускались вниз, таща за собой мешки с боеприпасами, как получалось. Шли грамотно, прикрывая друг друга, благо тут были земляные террасы, каждая из них образовывалась каменным валом, за который местные феллахи натаскали земли… укрытие просто отличное. Пока одни прикрывали товарищей огнем, другие спускались вниз, залегали и принимались стрелять. Огня было немного, но его хватало, чтобы местные не проявляли желания идти вперед…
Они видели двоих… они лежали правее за каким-то странным валом и стреляли в сторону моджахедов. Точнее, один стрелял, а другой был ранен. На обоих были пуштунские безрукавки и шаровары. Духи?
Бородач достал маленькую «тактическую лупу» — насадка имела семикратное увеличение, ее можно было ставить на стандартный коллиматор, превращая его в эрзац-оптику, а можно носить и в кармане, на случай если придется что-то разглядеть и чтобы не светиться биноклем, первой целью для снайпера. Увидел две снайперские винтовки, перевел взгляд чуть ниже, увидел неказистые, но крепкие армейские ботинки, такие, в каких был он сам. Конечно, и духи могли купить себе ботинки, на базаре их продают, но…
— Прикрой.
Он перебежал под огнем, плюхнулся рядом со снайпером на осыпь:
— Вы кто такие, на хрен?!
«Пуштун» добил в противника магазин «СВД», отвлекся, чтобы перезарядить.
— Флот… Ложись!
И снова — хлесткий удар.
— Черт… — бородач достал жгут… — правильно говорят: не делай добра, не получишь и зла. Я весь срок без ранений…
— С почином…
— Да заткнись ты! Надо отступать к вертолету…
— Мой напарник трехсотый, тяжелый.
— Вынесем… — Бородач перетянул рану, наклеил поверх заранее заготовленный пластырь, закрутил рукой, указывая на сбор…

Грибоедов не первый раз высаживал и не первый раз забирал десант под огнем, а потому знал, что делать. Для него это было в какой-то степени даже рутиной… точно так же, как для обывателя рутиной является поход в магазин.
Перевалившись за хребет, тяжелый вертолет заскользил вниз, рыская, чтобы затруднить бандитам прицеливание, и выдерживая ровно такую высоту, чтобы, с одной стороны, не быть легкой мишенью на фоне неба, а с другой — не слишком облегчать работу противнику на земле. В последнее время в Афганистане появились умельцы, делающие самодельные, очень мощные снаряды — они устанавливаются на единой платформе, как огромные фейерверки, и запускаются по десять, по двадцать враз с рассеиванием, чтобы хоть одна-две, но попали в вертолет: это как стрелять уток дробью. Чтобы не попасть под такой выстрел, требовались и умение, и реакция, и опытный экипаж, особенно бортовые стрелки, которые должны не только стрелять, но и непрерывно сообщать пилоту обстановку в своем секторе ответственности, сообщать о пусках, о подозрительных вспышках. Все это было.
Он готовился к поискам, но сразу же нашел то место. Спецназовцы приняли чрезвычайно рискованное решение, оказавшееся в конечном итоге правильным: оставаться на месте, занять хорошую позицию и ждать, пока за ними прилетят. Интересно, почему у них нет рации? Хотя такое могло быть, некоторые группы уходили в поход без раций, только с теми средствами связи, какие могли быть у моджахедов, чтобы при встрече на узкой горной тропе не выдать себя антенной дорогого спутникового аппарата. Командование это не поощряло, но и не запрещало, и каждый, кто принимал такое решение, знал, что играет в орлянку со смертью…
Спецназовцы увидели вертолет и подали условный сигнал зеркальцем, известный пилотам: «Я свой». Ага… так даже лучше…
Нацелив нос вертолета на позицию противника, Грибоедов нажал на спуск. Заработало носовое орудие, неподвижно установленная в носу пушка калибра тридцать миллиметров. Простая, жестко закрепленная, она тем не менее могла высадить в район цели двести снарядов весом один килограмм каждый, перепахав зону высадки и подавив всяческое сопротивление. Вертолет знакомо завибрировал — и на позициях противника начали появляться разрывы. Грибоедов усмехнулся — и добавил НУРСами, два блока которых также имелось по бортам. Фильтруя скороговорку бортовых пулеметчиков, под грохот правого борта, а потом кормового орудия он пошел на разворот. Сопротивление ослабло, боевики не ожидали появления даже одиночного вооруженного вертолета…
— Доложить по высадке!
— Правый борт площадка! Километр!
— Давай отсчет!
— Восемьсот пятьдесят! Восемьсот!
— Ориентир!
— Даю ориентир!
Лазерный луч пронзил пространство, указывая пилоту в кабине на подходящую для зависания точку. Главное — на самой вершине и голая, подальше от растительности, где может скрываться враг.
— Принято. Продолжаем.
— Шестьсот! Пятьсот пятьдесят!
— Готовность десанту!
Хвостовое орудие не умолкало, это было слышно даже здесь, в кабине. Для вертолета хвост — уязвимая зона, профессионалы стреляют всегда вдогон вертолету, и потому там должно быть самое мощное орудие, мощнее, чем по бортам. На этом вертолете была автоматическая пушка «Эрликон» калибра двадцать три миллиметра, настоящее скорострельное орудие…
— Мощность!
— Сто пятьдесят! Сто! Пятьдесят…
— Висение!
— Десант пошел.
Самый опасный момент — зависший над землей вертолет наиболее уязвим. И не только от огня противника — не раз и не два было, что внезапный порыв ветра смещал вертолет: миг — и вот уже лопасть ударила по скале…
— Десант на земле!
Грибоедов дал предельную, взлетную мощность.
— Доклад.
— Гидравлика держится, утечка есть, но пока норма. Пожара на борту нет…
Борта докладывали о пусках, но за пределами дальности, когда это становится по-настоящему опасным.
Вертолет перевалил за гребень… опасная игра в орлянку, но теперь от огня с населенного пункта, от возможных пусков его защищала скала. Правый борт тут же доложил об обстреле и сам открыл огонь, потом доложил и о пусках. Со всех сторон в район стекались отряды боевиков, привлеченные какофонией в эфире и возможностью чем-то поживиться. За сбитый вертолет награда была в пятьсот тысяч русских рублей, дороже только за транспортный самолет — один миллион, если на борту было много пассажиров, и пятьсот, если мало или не было. Откуда у вооруженной оппозиции такие деньги? А черт его знает! Значит, есть доброжелатели…
Правый борт доложил о двух пусках — и Грибоедов ушел обратно, открывая огонь из носового орудия и давая возможность поработать левому борту, который пока что экономил боеприпасы. Десант продвигался вниз, кто-то додумался зажечь зеленый дым и нести его, таким образом отмечая свое местоположение для вертолета и давая возможность работать в опасной близости. Вертолет просто сбить, если командир расслабился, потерял бдительность, не ожидает опасности. Если же опасность ожидаема — любого врага встретит настоящий еж, ощетинившийся огненными иглами со всех направлений.
Десант дошел до цели — и через пару минут зеленый дым пошел в обратную сторону: теперь надо было прикрывать отступление до точки экс-фильтрации и лететь домой. Топлива оставалось немного, но достаточно, чтобы долететь до базы, где их, вне всякого сомнения, ждет разбирательство и отстранение от полетов. Но это не важно, важно — что все будут дома. Когда на одной чаше весов неприятности по службе, а на другой человеческие жизни, никто, кроме трусов и подонков, не сомневается в выборе…
Неприятности начались на развороте. Кто-то удачливый — или меткий, а метких людей в горах всегда много — достал пулеметчика с правого борта. Один борт оказался не прикрытым ни огнем, ни наблюдением — и у Грибоедова не было ни одного свободного человека, чтобы поставить к пулемету: десант был на земле. Он принял решение продолжить заход, тем более что до площадки совсем немного осталось, а там…
Взрыв гранаты в кабине был почти неощутим сначала, но вдруг начали загораться одна за другой красные лампочки, а усилие на педалях возросло настолько сильно и быстро, что пилот чуть не потерял управление.
— Доклад!
— Попадание! Гидросистема!
— Шунтируй! Переходи на дубль!
Грибоедов уже не справлялся с управлением — вертолет начало разворачивать. Не слушались ни ручка, ни педали, чтобы выжать их, надо было быть великаном.
— Что с дублем?!
— Отказала!
Из пилотской кабины были видны вспышки выстрелов на земле. И Грибоедов принял решение — он просто убрал мощность с турбин.
Вертолет камнем рухнул на склон с нескольких метров…

Постепенно вся группа собралась, усиливая огонь на нижних террасах. По команде открыли огонь на подавление, а трое кинулись вниз. Двое взвалили на себя раненых, третий прикрывал огнем ручного пулемета. И обратно. Прикрытые огнем пулемета под огнем моджахедов, понимающих, что добыча уходит. Впрочем, и сами моджахеды не проявляли излишнего рвения — черные чалмы были перебиты все или почти все, а местные просто обозначали свою активность, чтобы потом не отвечать перед исламским судом, что не вышли на пути Аллаха. Активно постреливали со стороны населенного пункта, но дальность была большая, так что такой обстрел больше нервировал, чем представлял опасность.
Вертолет уже шел над гребнем, готовясь подобрать спасенных и спасающихся, когда из-под земли, как сурок из норы, показался безбородый пацан с черной чалмой смертника и трубой реактивного гранатомета на плече — и то, что до сих пор шло относительно хорошо, в один миг стало очень и очень плохо…
Кто-то выстрелил… может, даже несколько человек… и попали, но смертник успел выстрелить. И граната попала не в десантный отсек, не в кабину, даже не в хвостовой ротор — она попала как раз в то самое место, единственное на вертолете, где пересекаются контуры основной и дублирующей гидросистемы…
Ракета взорвалась.

У вертолетчиков есть такой прием: в случае поражения ПЗРК, если повреждение достаточно тяжелое для продолжения полета, максимально быстро убрать с турбин мощность и посадить вертолет там, где придется. Дело в том, что разрушенная взрывом турбина идет вразнос, разлетающиеся осколки вызывают новые повреждения и пожары, но какое-то время, буквально пара минут, у пилота есть. И если он не растеряется, то может посадить борт относительно целым и сохранить жизни и себе, и пассажирам. Конечно, все зависит и от удачи, но без удачи никто не летает…
Здесь получилось нечто подобное.
Вертолет ударился о склон, но высота, с которой он падал, была мизерной. Кроме того, Грибоедову удалось и сохранить хвост, и не допустить удара лопастей о землю — фактически вертолет не упал, а сел, но сел очень жестко. Хвостовая аппарель была повреждена, хвостового стрелка выбросило при падении, но он остался жив, планер был тоже поврежден, но не критично. Серьезнее всего была повреждена пилотская кабина, оба пилота потеряли сознание…
Озверевшие десантники пристрелили смертника и начали бросать в кяриз гранаты. Затем бросились к вертолету занимать круговую оборону.

Известие о несанкционированном вылете достигло ушей командира базы, полковника со смешной фамилией Дартанянц и неофициальным прозвищем Коммодор, не сразу: сначала решили разобраться сами. На всех частотах вызывали Грибоедова, грозя немыслимыми карами за отказ возвратиться, ведь попало бы всем. Затем разыскивали самого полковника и докладывали ему ситуацию. А полковник был армянином, пусть и московским, отреагировал соответствующе.
— Кто последним беседовал с ним? — спросил полковник, перед которым навытяжку стояли трое офицеров.
— Я, Ваше Превосходительство! — ответил Нессери.
— И что? Почему не остановили?
— Майор Грибоедов не доложил о своих намерениях.
— Еще бы он вам доложил! — заорал Дартанянц. — Голова надо думать, голова думать! Если он такой говорит, почему не сообщили мне, почему никому не сообщили?! Почему не отобрали у него вертолет, почему на холодную не посадили…
— За что? — возмутился один из офицеров.
— Всегда есть за что! Для профилактики.
В кармане у Нессери задрожал телефон, он ответил, не обращая внимания на командира.
— Нессери! Вы меня слушаете?
— Так точно!
От того, что говорили в трубку, начальник сектора оценки и анализа потемнел лицом.
— Господин полковник, докладываю. В районе населенного пункта Кара-Гай идет бой. Данные объективного контроля.
— Запрос есть?
— Никак нет.
— В чем дело, почему мне докладываете?
— Населенный пункт Кара-Гай — как раз на возможном маршруте майора Грибоедова, я докладывал вам о…
— Запрос есть?
— Никак нет.
— В таком случае это нас не касается.
Все поняли — Дартанянц обрекал мятежный экипаж вертолета на сражение без поддержки: сам создал проблему, сам ее и решай. Не все были с этим согласны…

Не работала рация. Вообще не достучаться ни до кого. Не было ни спутника, ни обычной связи — майор подозревал, что связь глушат. Но это была еще не самая большая проблема, самой большой проблемой было время. Они дрались в окружении уже пять с лишним часов — и до темноты было совсем недалеко. А количество боевиков только прибывало: за вертолет пятьсот тысяч рублей! По ним уже били два крупнокалиберных пулемета, подавить которые не было никакой возможности. Минометы еще не работали, но все впереди. Каждый знал, что будет по темноте. Сначала минометная атака: они просто подтащат минометы и расстреляют их с безопасной дистанции. А потом атака обкуренных моджахедов до рукопашной… если еще кто сможет в ней участвовать…
Вертолет горел… они вынуждены были отойти, потому что крупнокалиберные пулеметы не торопясь и со вкусом добили его, превратив в горящие развалины. Единственным способом хоть как-то спастись от губительного огня крупнокалиберных было расположить свои позиции на самом гребне, точно так же людей, занявших самый гребень, сложно достать и миной. Они рассредоточились, чтобы одной миной не накрыло сразу нескольких, и как смогли сделали каменные брустверы для защиты. Снайперы прицельным огнем выбивали один камень за другим, но пока у них мало что получалось…
Ранены были все, вопрос в том, насколько: тяжело или легко. Спасало только наличие большого количества трофейного оружия — его пока хватало. Очень помогали трофейные «Буры» с тяжелыми пулями — они позволяли грозить даже населенному пункту, стреляя через долину. Пули врага щелкали о камни то тут, то там, к этому звуку так привыкли, что уже не обращали на него внимания. Самые ярые уже получили свое, моджахеды теперь тоже не торопились — ждали темноты.
Пули щелкали по камням. Так, как будто кто-то бросал камешек — и он противно так, довольно громко щелкал о другой такой камешек. Обычно такого не бывает — у афганцев мало огнеприпасов, они не ведут беспокоящий огонь. Но тут… или наемники, или просто рядом схрон крупный. Винтовки… конец прошлого века, но при попадании в руку ее запросто и потерять можно. В ногу — то же самое…
Боеприпасы еще были, но стрелять было не по кому и их берегли. Вжимались в землю и кое-как окапывались. Уйти уже не получится, обе стороны ждали темноты.
Связи не было. Ни спутниковой, никакой…
Грибоедова вытащили из вертолета и положили за валуном вместе с рацией. Как и положено, радисту придали охрану, одного из дембелей, летевших в Кабул, чтобы сесть там на самолет и на месяц-два убраться отсюда…
Рядом лежал один из дембелей, тоже раненый, но автомат он из рук не выпустил. Здесь никто не выпускал оружия из рук. Оказаться без оружия в руках местных… смерти подобно.
— Отлетались мы… Ваше Благородие… — сказал он, всматриваясь в соседний склон, в камни, чтобы не пропустить опасность.
— Еще полетаем…
Грибоедов вдруг вспомнил одну вещь. В детстве он хотел стать космонавтом. Очень хотел, можно сказать, чертовски хотел. Даже моделистом был, модели космических кораблей собирал. Книжками зачитывался. Ради этого он и пошел в ВВС, потому что все пилоты космических кораблей и аппаратов — как раз офицеры ВВС.
Вот и попал… в космос. Это теперь — их космос.
Другого нет.

Четверка штурмовиков с ревом и свистом вырвалась из-за склона, прошла над ними, грохоча двигателями, и ушла на разворот. Словно глас божий в наушниках, сквозь рев помех едва разбираемо прозвучало:
— Неопознанная группа к северу от населенного пункта Кара-Гай, мы штурмовое звено ударной эскадрильи с Джелалабада, позывные с Лиса один-один, по Лиса один-четыре. Поймали ваш Прибой, направляемся к вам. Располагаем шестью тоннами боевой нагрузки на каждом аппарате, приближаемся с севера. Если можете, подсветите нам цели лазерами, если нет, обозначьте себя сегодняшним дымом и прячьтесь, повторяю: сегодняшний дым и прячьтесь! Будем работать с подхода!
— Красный дым! — заорал Грибоедов, срывая остатки голоса. — Красный дым на нас! И прячьтесь! Ложись!
Красная шашка плюхнулась рядом с ним, плюнула ядовито-красным дымом…
— Лиса один-один, нас глушат! — закричал Грибоедов. — Мой позывной Виктор один-три, сбит к юго-востоку от населенного пункта Кара-Гай, нас глушат. Если ты слышишь меня — мы окружены, противник со всех сторон от красного дыма. Запрашиваю огонь в опасной близости от собственной позиции, как понял, прием!
— Лиса один-один, — ведущий звена не стал получать подтверждение, то ли услышал, то ли нет, — мы над целью, точка входа. Приказываю атаковать…
— Ложись!
Четверка штурмовых «юнкерсов», снова показавшись над гребнем, моментально пошла в атаку, стелясь над землей. Заработали носовые тридцатимиллиметровые орудия — и горные склоны вздыбились от разрывов осколочно-фугасных снарядов, буквально разрывающих каменистую горную плоть. Увидев красный дым, четверка «юнкерсов» разделилась на две пары, вниз полетели серебристые продолговатые канистры. Миг — и стена ревущего пламени окружила высотку со всех сторон. Ревя моторами — «юнкерсы» ушли вверх.
— Лиса один-один, мы на точке выхода.
— Общий сбор, разворот. Заходим с юга, еще один проход, строем.
— Вспышки, вспышки, вспышки!
Слово «вспышки» означало возможную атаку управляемыми ракетами.
— Лиса один-один, разделиться, принять меры противодействия. Работать парно…
Самолеты разошлись как на параде, щедро разбрасывая шары тепловых ловушек, а потом пошли в атаку, атаку рискованную, со встречных направлений. У цели они объединились во фронт по четыре, прошлись над целью, щедро разбрасывая огонь. Теперь они били уже по самому населенному пункту, то тут, то там были видны разрывы…
А потом появились спасательные вертолеты…

Вылет, подобный тому, который совершил майор Грибоедов, являлся военным преступлением: санкция на вылет не получена, в результате самовольных, никем не санкционированных действий потеряна боевая техника, понесены потери в личном составе. Как порядочный офицер, майор Грибоедов, едва пришел в себя в госпитале, взял все на себя, сказав, что свой экипаж он заставил лететь, а дембелей усадил на вертолет обманом. Ведущий дело следователь военной прокуратуры, конечно же, не поверил, но сделал вид, что поверил, потому что, имея твердое признание главного подозреваемого, можно со спокойной совестью подшивать дело, утверждать обвинительное заключением зональным военным прокурором и готовить его к передаче в трибунал. Поскольку главный хирург госпиталя выписал справку о том, что пока еще майор Грибоедов нуждается в восстановительном лечении, его не арестовали, а взяли подписку о невыезде, прямо на койке госпиталя, обязав являться на допросы к следователю по первому требовании. Учитывая тот факт, что майор до сих пор был прикован к больничной койке, это было даже не смешно…
В армии мнения, как всегда, разделились, благо дело было скандальным. Часть бойцов считала, что майор Грибоедов поступил совершенно правильно, бросившись спасать своих во враждебном окружении, а его грубое нарушение устава и требований безопасности искупляется тем, что один из спецназовцев спасен живым, и банда и в самом деле там была — по агентурным данным, она понесла такие потери, что распалась, а уцелевшие влились в другие банды. Другая часть полагала, что, может быть, в данном конкретном случае майор оказался прав — но он заслуживает показательной порки, потому что если каждый начнет класть с прибором на уставы, на приказы командира, на запрет полета начальника разведки, то будет бардак и потери от этого бардака только возрастут.
На восстановительное лечение врач отвел девять месяцев, и до конца этого срока, отпущенного майору, он находился в госпитале. Времени было мало — и он занимался восстановительной гимнастикой с такой яростью, как будто хотел убить сам себя. Врачи — а у врачей всегда есть нотка садизма — останавливали майора, когда с него уже градом лил пот. Он не пытался затормозить выздоровление, чтобы получить еще немного свободы, — наоборот, он выполнял и даже перевыполнял то, что предписывали ему врачи.
За три дня до медкомиссии, которая и должна была определить, насколько здоров майор и годен ли он к летной работе, в палату, где он находился, вошел командир его эскадрильи, полковник Императорского Воздухоплавательного корпуса Таран. Среднего роста, с задорно завернутыми вверх усиками, он напоминал авиаторов старой школы, еще времен капитана Нестерова, и, как и те былинные герои, был отчаянно, даже безрассудно смел.
Но сейчас он прижимал обеими руками к себе большой пакет с фруктами. Сверху свисали бананы…
— Ну, как? — бодро спросил он. — Вот… народ собрал что смог…
— Спасибо…
— Цветочков не передали, потому как не баба.
Выпивки тоже не передали. А может, на входе отняли, там настоящий обыск делают. Многим спиртного ни капли нельзя…
— Ну, как живешь-то тут? Смотрю, живее всех живых.
— Живем потихоньку. Господин полковник, передайте ребятам, пусть на трибунал не приходят, хорошо? И… не надо ничего делать. Пусть будет как суждено…
Таран отрицательно покачал головой:
— Отстал ты тут от жизни, майор. Совсем не следишь за новостями, даже если они касаются тебя лично.
— Да какие новости, на мне тут трибунал висит!
— Да такие… Ты тут лежишь, койку занимаешь, сестричек лапаешь, а люди за тебя глотку рвут. Ты слышал, Их Величество Наместника изволили назначить…
— Слышал чего-то…
— Так вот, я только от него. Его Высокопревосходительство адмирал князь Воронцов. Он при мне позвонил военному прокурору и повелел прекратить уголовное дело. Вопрос о тебе передадут на рассмотрение офицерского суда чести. Там и встретимся. Будь готов, трендюлей ты получишь изрядно. Вертолетов и так не хватает, а ты свой угробил…
Полковник Таран встал с неудобной табуретки.
— Давай на медкомиссию и обратно в эскадрилью. Поправляйся…

Сентябрь 2015 года
Санкт-Петербург, Россия
Зимний Дворец

К Зимнему подъехать спокойно так и не удалось. У Александровских ворот бушевали демонстранты…
Настроенное на волну 105,7 FM «Русское Радио» давало блок новостей…
…Их Императорское Величество Император Николай Третий первым среди мировых лидеров приветствовал провозглашение Африканской Итальянской Республики, состоявшееся в Могадишо третьего дня. Их Величество изволили заявить, что мир, спокойствие и должный порядок, которого была лишена земля Итальянского Сомали в течение долгого времени, представляют собой самостоятельную и важную ценность, достижение которой оправдывает действия, которые могут быть расценены как акт сепаратизма. Их Величество также отметили, что автохтонный народ негритянской и смешанной расы, проживающий на этой территории, показал свою полную неспособность к построению государственности, создал на своей территории рассадник криминального насилия, бандитизма и терроризма, и потому интересы мира и спокойствия настоятельно требуют от всего мира оказать смелым итальянским морякам должную помощь, в чем Российская Империя, несомненно, воспоспешествует… 
Вот и еще одно государство появилось на карте мира. Возможно, скоро там будет порядок. А вот эти молодые люди стремятся порядок разрушить.
Для меня, как для человека, длительное время прожившего на Западе, это зрелище не было пугающим. Например, в САСШ около Белого дома постоянно проходили какие-то пикеты, даже одиночные, люди устанавливали палатки и жили там, а один физик, протестуя против наращивания ядерных арсеналов, голодал двести восемьдесят два дня. Бывали демонстрации и в Берлине, правда, к правительственным зданиям они не подходили, ибо запрещено. Для немца эти слова не просто так. Бывали демонстрации и в России, но именно сейчас я даже испугался, смотря на искаженные гневом лица и молотящие по ветровому стеклу кулаки. Для этих людей я был никто, просто еще один человек, подъехавший к Александровским воротам. Они ничего не знали ни про меня, ни про то, что я сделал для России, в конце концов, но они ненавидели меня. То, что я приехал в Зимний, было поводом для ненависти…
Двери открылись, я включил фары и дал газ, осторожно, чтобы никого не задавить. У самых ворот демонстранты отхлынули. Кого-то, кто не успел отцепиться от машины вовремя, метким ударом нагайки снял казак.
О боковое стекло моего «Майбаха» кто-то разбил яйцо. Я опасался, что польется в салон, если опустить, и потому приоткрыл дверь, чтобы поговорить с гвардейцами на воротах. Тут же еще одно яйцо полетело в створ закрывающихся ворот, шмякнулось о полированный бок германского лимузина…
— Князь Воронцов, Вице-адмирал Флота Его Императорского Величества, с визитом к Его Императорскому Величеству, — отрекомендовался я, — мне назначено на четырнадцать…
Лейб-гвардии казак взял переливающуюся всеми цветами радуги пластиковую карточку, в прозрачной глубине которой был оттиснен золотом двуглавый орел, отметил мое прибытие в своей книжке. Карточки были одноразовые, они рассылались спецсвязью или передавались фельдъегерями и давали право на одно посещение дворца. Мне не составило бы труда выправить себе и постоянный пропуск, но я этого не сделал. Я не так-то часто здесь бываю…
Гвардейцы закрыли ворота. Еще одно яйцо по минометной траектории перелетело через них и шлепнулось на гранитную брусчатку мостовой…
— Тяжелая у вас служба, казак… — посетовал я.
— Так это что, Ваше Высокоблагородие… — ответил казак. — Свои же. Хоть и хулиганят, а свои. Вот там…
— Давно оттуда?
— Да уж, почитай, год, Ваше Высокоблагородие…
— Обратно собираешься?
— А бог даст — и поедем.
Вот в этом и есть Россия. Бог даст — и поедем на войну!
— Можете ехать. До конца и направо.
— Я знаю. Благодарю, казак…
— За что, Ваше Высокоблагородие?
— За все.
На самом деле — за то, что ты есть, казак. Есть такие, которые бросают яйца с такой ненавистью, как будто это гранаты. Но есть и ты. И пока ты есть — не изменится ничего. Россия стояла, стоит и будет стоять…
Очевидно, с поста сообщили — у стоянки меня ждал офицер лейб-гвардии. Он должен был проводить меня к высочайшей аудиенции.
— Ваше Высокоблагородие… — сказал он.
Я проследил за его взглядом. Через весь борт — длинная, уродливая царапина. Это нельзя назвать случайностью: чтобы сделать такую на современной машине, нужен острый нож.
— М-да… — только и сказал я. — Достойно, нечего сказать…
Достойно меня встречает город, за спокойствие которого я проливал свою кровь, и главное — чужую.
— Все нормально, — сказал я, — все нормально…
— Извольте…

Николая я узнал не сразу.
Николай, в сущности, не был готов к тому, что свалилось на него после гибели отца. В нем все еще жил какой-то ребенок, проказливый, непоседливый ребенок, который давал ему возможность видеть и чувствовать мир совсем по-другому, нежели взрослые. Но Потешный двор стал вдруг настоящим — и теперь передо мной стоял человек, которого я плохо знал. Человек, отринувший все иллюзии, познавший зло и поставивший его на службу себе и своей стране, неоднократно преданный и разуверившийся в людях, наконец — осаждаемый в этом дворце подобно дикому медведю в берлоге. Он вовсе не собирался уступать никому: ни германцам, ни демонстрантам, ни обстоятельствам судьбы — никому. Если вы попросите меня назвать самого упрямого человека на Земле, я скажу вам: Его Императорское Величество Николай Третий Романов. Ничуть не покривлю при этом душой.
— Ты видел, что происходит у ворот? — без предисловий спросил Николай.
— Да.
— И что там, по-твоему, происходит?
— Хулиганские выходки, — ответил я, — причина их в том, что эти молодые люди никогда не видели настоящего противостояния. Никогда не знали настоящей войны… страшной войны, такой как в Мексике. Не знают, что это такое. В их понимании противостояние с властью — достаточно романтичное дело, подрыв основ власти — показатель смелости.
— Слава богу, что время переезда… В России… никогда не было по-другому, — сказал Николай, — особенно в образованных кругах. Государство считалось этаким… Левиафаном, душителем свободы. Наша проблема в том, что сейчас к образованному классу можно причислить все население страны. Крестьян, которые держали портрет Государя в углу рядом с иконами, больше не осталось…
Николай помолчал, потом продолжил:
— Знаешь про выборы? В Думу.
— Что-то слышал, Ваше Величество…
Николай в возбуждении встал со своего места.
— Дума — намного более опасный политический инструмент, чем кажется, ее влияние многие недооценивают. То, что я могу принимать законы без согласования с Думой, не более чем фикция, традиция говорит совсем о другом. Совсем о другом! Дума является выразителем общественного мнения — и одновременно она сама формирует общественное мнение. Сколько я могу принять законов в обход ее, не подвергаясь обструкции, а? Один-два, не более. Каждый такой закон будет воспринят как удушение свободы — а ты не можешь не понимать, что законы выполняются только в том случае, если подавляющее большинство населения благожелательно воспринимает их. Опросы показывают, что с вероятностью девяносто процентов Консервативному блоку не сформировать в Думе даже простого большинства. Досрочный же роспуск Думы приведет только лишь к консолидации рядов наших противников и притоку к ним новых людей!
Николай остановился, словно подняв лошадь на дыбы, и сказал:
— И потому я хочу, чтобы ты баллотировался в Думу! Мне нужны все люди, которых я могу собрать и на которых могу положиться. Все до единого! Нужно максимально укрепить Консервативный блок!
М-да…
— Ваше Величество, покорнейше прошу освободить меня от этой ноши, — сказал я.
— Почему?
— Ваше Величество, Дума — совсем не то место, где я придусь ко двору! Совсем не то.
— Это почему это?
— Потому что решения, которые надо принимать в данный конкретный момент, требуется принимать без обсуждения и без доказывания кому-либо чего-либо. Кто доказывает — тот априори не прав, он доказывает прежде всего самому себе. Что было бы, если бы в Персии я создал такую вот Думу, посадил в нее пятьдесят или тем пуще сто говорунов и заставил бы их обсуждать решения, которые необходимо принимать быстро и при этом не учитывая интересы каждого? В лучшем случае получилась бы постыдная говорильня при льющейся на улицах крови. В худшем случае депутаты для придания веса своим словам и своим воззрениям начали бы апеллировать к улице. И улица раскололась бы, в то время как нужно было прямо противоположное — единство.
— У нас не Персия.
— Подъезжая к дворцу, я забыл об этом, Ваше Величество. Разве что вместо яиц там могли кинуть гранату. Яиц не хватало и на еду.
Николай посмотрел на меня — зло и как-то загнанно.
— Решение принято, сударь. Окончательное и бесповоротное. Вы знаете правила: просто передадите свое место в списке следующему, вот и все. Не желаете заседать в Думе — ваше право.
Николай вдруг подмигнул мне:
— Чтобы быть хорошим политиком, нужно прежде всего нравиться журналистам. Потому что именно они создают образ политика перед избирателями. А у тебя ведь с этим все в порядке, а? По крайней мере, с журналистками…
Да я бы не сказал…

Декабрь 2015 года
Санкт-Петербург
Телестудия

Свет жег глаза. Для чего-то освещение в студии было направлено прямо на нас, от этого я чувствовал себя не в своей тарелке. Для меня свет — опасность, темнота — спасение, это не придумано мной, это вбито в центре подготовки боевых пловцов Балтийского флота, так вбито, что топором не вырубишь. Мой противник по дебатам чувствовал себя намного свободнее, улыбался и даже заигрывал с гримершей. Впрочем, ему простительно. Он молодой и кроме того, чтобы дебатировать и спорить, больше ничего, в сущности, и не умеет…
Итак, господин Алексей Дмитриев. Адвокат, бывший чиновник восьмого класса, коллежский асессор. Во Владимирской губернии занимал должность советника губернатора по юридической части и скомпрометировал себя махинациями с землей, вследствие чего был вынужден выйти в отставку. Уголовное дело не возбуждалось за недостаточностью улик, а также вследствие того, что преступный умысел не был доведен до конца, а возбуждать по умыслу просто никто не потрудился. Вынужденный уехать из славного города Владимира, Дмитриев прибыл в Москву, где поступил в коллегию адвокатов — без поручительства, с трудом наскребя на поручительный взнос. Дела он вел ни шатко ни валко, по крайней мере модным адвокатом он не стал и свое бюро не открыл. Зато каким-то образом сдружился с господином Абрамсоном, крупным владельцем недвижимости в центральной России. Возможно, по его протекции попал в Оксфорд, на бесплатные шестимесячные курсы гражданских лидеров, где лекции читают специалисты Тэвистокского института, известного антироссийского подрывного центра. В Россию он вернулся уже не адвокатом, а гражданским лидером. По коммерческим делам он больше не адвокатствовал — боролся с коррупцией и вел правозащитную деятельность. Для понимающего человека, такого как я, это значит, что человек нигде не работает и существует за счет неизвестных источников. Возможно, гранты, выделяемые различными иностранными организациями, возможно, прямые взносы лиц, заинтересованных в «демократизации» России. Он сильно поднялся за последний год, стал одним из лидеров гражданских протестных действий, в ходе которых какой-то подонок исцарапал вчера мою машину на стоянке. Эпизод, конечно, не смертельный — но неуважение чужих прав и чужого имущества при непременном требовании уважать свои права есть одна из отличительных черт протестов. Свои — чужие права протестующие мерили другой меркой.
Поскольку опыт требовал от меня знать своего врага много лучше, чем самого близкого друга, я навел справки и, помимо махинаций с землей, узнал про моего оппонента еще кое-что интересное. Дмитриев он был не по отцу, а по матушке, а по отцу он был Стаховский. Вероятно, фамилия матери связана с неприятными воспоминаниями детства, когда господин Стаховский бросил семью и не платил алиментов. Но, может быть, господин Стаховский скрывал свою истинную фамилию и потому, что многие если и не недолюбливали евреев, то голосовать за них были не готовы. По крайней мере, на копии зачетной книжки Казанского университета — того самого, кстати, который закончил известный коммунист Ульянов — фамилия моего оппонента была Стаховский.
Несмотря на столь нелестное прошлое и скандальное настоящее, я испытывал к своему оппоненту нечто вроде жалости. Дело в том, что такие люди, гражданские лидеры и организаторы, часто очень неплохие, энергичные и деятельные люди. Просто их вовремя не заметили, не поддержали, не включили в систему, не дали участка работы и возможности расти. Не признанные системой, они включились в борьбу с ней и отдали всю свою энергию на то, чтобы опрокинуть лодку, в которой находимся мы все. Вряд ли у них это получится, но согласитесь, что плыть в одной лодке с человеком, который не просто хочет — который мечтает о том, чтобы все опрокинулись и лодка полетела в воду, который готов на крутой волне навалиться на борт, чтобы лодка почерпнула воды, — согласитесь, с таким плыть просто опасно…
Появилась ведущая, та самая, из-за которой я категорически не хотел здесь появляться. Вся такая стремительная, вся такая внезапная, любящая на каждый вопрос получать ответ и принимать решения в течение трех минут после того, как необходимость принять решение пришла ей в голову. Короче, типичная британская однозначность против русской сложности и многозначительности. Строгий черный костюм, с которого кто-то убрал бриллиантовый вензель, одинокая нитка жемчуга, волосы чуть короче обычного. Ведущая плюхнулась в кресло, и гримерша наконец-то отстала от господина Дмитриева и налетела на нее.
— Кати… ради бога, не так много пудры. Я кажусь себе похожей то ли на придворную даму, то ли на потаскушку, зализавшую свои раны.
Очаровательное сравнение, не правда ли? 
— Свет сегодня сильнее обычного…
Общественное телевидение во всем его суетном величии. 
Общественное телевидение появилось в Российской Империи совсем недавно. И, на мой взгляд, ошибочно. До него в России было два канала, на которых были только «серьезные» передачи: один финансировался из государственной казны, другой — из личных средств Августейшей фамилии. Были еще несколько каналов имперского уровня, но там было слишком много рекламы и развлекательных программ, чтобы считать их серьезными. Общественное телевидение появилось как третий канал, без рекламы, и задумка была такая, что будет создан некий «Общественный совет», который будет определять сетку вещания. Итогом же стало появление канала, на котором право высказаться получила любая антиправительственная мразь. Причем чем радикальнее высказывание, тем лучше, а на правдивость и объективность никто не смотрел. Базовый принцип журналистики — отделять факты от мнений — здесь был благополучно забыт, в погоне за рейтингом годились всякие приемы. Изобретением канала были ток-шоу в прямом эфире на политические темы: это когда приглашали (точнее вызывали) с одной стороны представителя оппозиции, с другой стороны — представителя правительства и устраивали своеобразную «дуэль в прямом эфире». Кстати, можете считать меня ксенофобом, но почему в Наблюдательном совете Общественного телевидения едва ли не половину составляют люди одной и той же национальности, и вовсе не русской? Нет, я ничего не хочу сказать, но, по-моему, демократия — это «кого больше», а не «кто наглее», не так? Зачем хуцпу-то разводить, еще и за казенный счет?
Тем временем макияж был благополучно завершен…
— Господа… — сказала ведущая, — напоминаю правила. Две минуты на ответ, встречных вопросов просьба избегать, равно как и провокационных вопросов. Начинаю и завершаю передачу я, вы начинаете говорить только после того, как закончу говорить я. Вопросы?
— Никаких, сударыня, — бодро ответил я, а господин Дмитриев лишь отрицательно покачал головой. Он вообще уделял внимание чтению какой-то газеты… Биржевые ведомости, если глаза не обманывают…
Банальное «три-два-один — мотор», улыбка, за которую девять из десяти мужчин готовы будут все простить и забыть.
— Добрый вечер, уважаемые дамы и господа! Сегодня воскресенье, и с вами вновь Кристина Уоррен и программа «К барьеру». Следующий час нашего эфира мы посвятим дискуссии на тему «Безопасность в России, проблемы и приоритеты». Справа от меня — советник Его Императорского Величества по вопросам безопасности, адмирал князь Александр Воронцов. Слева от меня — адвокат, эксперт…
По всем вопросам, начиная от того, с какой ноги утром вставать, и заканчивая тем, с кем надо дружить, с Берлином или с Лондоном, господин Стаховский. Кстати, а когда это меня назначили на должность, которой к тому же не существует? Или я чего-то не знаю? 
Кристина уже уверенно говорила по-русски, правда, с очаровательным акцентом. Она вообще училась очень быстро. Начала учиться русскому в Персии, закончила обучение уже здесь.
— …Ни для кого не секрет, что угроза терроризма во всем мире за последние десять лет только нарастает. Мы сталкиваемся с невиданными доселе фактами смертничества — когда люди, иногда даже женщины и дети, надевают на себя пояс с взрывчаткой, идут в людное место и подрывают сами себя, рассчитывая убить как можно больше людей. Мы столкнулись с угрозой ядерного терроризма, когда в результате террористической атаки погиб один из красивейших городов мира, колыбель современной цивилизации. Постоянно нависающая над нами угроза стать жертвой самоубийственной террористической атаки всколыхнула все общество и заставила нас задуматься о том: а все ли сделано для недопущения повторения трагедии Рима здесь, в России? Господин Воронцов, вам слово…
Я молча сидел и смотрел на одну из самых красивых женщин, которых я знал, ее не испортил даже студийный макияж.
— Вам слово… — повторила она, смущаясь и злясь одновременно. Молчание становилось совсем уже неприличным, и даже господин Дмитриев-Стаховский смотрел на меня с искренним, а не наигранным интересом.
— Сударыня, я не намерен ничего комментировать, — сказал я.
Передача шла в прямом эфире. Вспышка в глазах Кристины могла испепелить на месте любого, как мощный солнечный протуберанец.
— Значит ли это, что вам нечего сказать, господин адмирал?
— Совершенно верно.
— Господин адмирал, — рисуясь, сказал Дмитриев, — как типичный офицер и аристократ, не считает необходимым отчитываться перед русским народом за свои действия и действия тех людей, каких он здесь представляет. Это обычная реакция самодержавия, не желающего вступать в диалог с обществом.
— Следует ли так понимать, что общество в этой студии представляете вы, господин Дмитриев? — спросил я.
— Господа! — воззвала к нашему благоразумию Кристина.
— А если даже и так?
Интересно, откуда это все появилось? И как-то разом. Самодержавие… 
— Я полагаю, сударь, что человек, учившийся в иностранном университете на курсах политических лидеров, тем более в британском университете, и в самом деле не может представлять интересы русского общества где бы то ни было. Британского — вполне допускаю.
— Может быть, вы расскажете о своей работе в САСШ, господин князь? — бросился в атаку Дмитриев-Стаховский.
— Охотно. За время пребывания в САСШ мне как-то не посчастливилось окончить курсы политических лидеров и вообще каким-то образом участвовать в политике — видимо, не повезло. Однако мне удалось создать несколько коммерческих компаний, существующих до сих пор, и вывести их на оборот, исчисляемый десятками миллионов долларов в год. Можно ли вас поздравить со схожим достижением, господин Дмитриев? Или вы предпочитаете практике теорию?
Кто-то отчаянно замахал — пустили рекламный блок.
— Ты с ума сошел?
Офсайд. Мы договорились на публике не показывать, что знакомы. И я, между прочим, договоренность сдержал. 
Наши отношения закончились так же стремительно, как и начались. И так же катастрофично. Не знаю, почему мне везет именно на таких женщин. Она в чем-то была похожа на Ксению — прежде всего в безудержной попытке доказать, что она может быть ничем не хуже мужчин. И в этой попытке мужчина рядом, тем более супруг, ей не был нужен. Совсем. 
— Отнюдь нет. Просто обсуждать вопросы, связанные с государственной безопасностью, в прямом эфире есть акт предательства по отношению к тем, кто находится сейчас в поле и защищает каждого из нас, рискуя жизнью.
— Ради бога, имена агентов никому не нужны!
— Почему же, они много кому нужны. Пальцев не хватит, чтобы подсчитать. Но дело не в этом. Если вы помните Персию, сударыня, — а вы ее помните, — то вы должны помнить и такой казус: какое-то время нам удавалось очень эффективно уничтожать лидеров террористов, наводя вооруженные беспилотники и ракеты с вертолетов по сигналу сотового телефона. Достаточно было только узнать номер — и все. Потом — как отрезало. Это потому, что о происходящем узнали журналисты и, ликуя, донесли правду до всего мира. Они просто перестали носить с собой сотовые. Я не могу придумать, кому, кроме террористов, конечно, стало от этого лучше. Мы не можем быть уверены в том, что какая-либо информация не пойдет на пользу террористам, которые во множестве действуют и сейчас, — и потому лучше не давать вообще никакой информации.
— И о чем предлагаешь говорить?
— О политике. Об экономике. Людей разве не это интересует?
— Смею вас заверить, не только это… — сказал Дмитриев-Стаховский, до этого с интересом наблюдавший за нашей перепалкой. — Людям нужна правда, и не вам определять ее безопасную дозу, сударь.
— Людям не нужна правда, — отрезал я, — точнее, нужна, конечно, но далеко не так сильно, как вам хотелось бы. Людям нужно другое. И людям нужно разное, каждому свое. Людям нужно, чтобы они проснулись утром, скушали завтрак и поехали на работу, которой будет достаточно для всех и которая позволит содержать семью и что-то откладывать на будущее. Людям нужна уверенность в завтрашнем дне, стабильность и порядок, чтобы те деньги, которые они откладывают в стройкассу на новую квартиру, не превратились в ничто в результате чьих-то безответственных экономических экспериментов. Людям нужна уверенность в том, что враги никогда не придут на их землю и никогда ничего не отберут у них, людям нужен порядок на улице, чтобы гулять по вечерам по городу и знать, что это твой город. Что же касается разного, господин Стаховский… Мне, к примеру, нужно как следует выспаться, хотя в ближайшее время это не предвидится. Вам не помешало бы взять несколько уроков этикета, чтобы научиться не перебивать людей, говорящих между собой. А очаровательной леди, которая сидит рядом с нами, нужно понять, что у понятия «женская независимость» есть синоним, и синоним этот — «женское одиночество». Как только она это поймет — дела у нее пойдут куда лучше…
Кристина отчаянно замахала рукой, чтобы снова пускали эфир.

Выборы мы выиграли. С трудом и с небольшим перевесом, но выиграли. Господин Стаховский прошел в Думу по своему списку и получил возможность оттачивать там свое ораторское мастерство в качестве ярчайшего представителя «Оппозиции Его Величества». А я уступил свое место в списке, довольно высокое, кстати, и вполне проходное, некоему тайному советнику, который в политике понимал куда лучше меня, и остался ждать нового назначения. Конечно, ни о какой разведывательной деятельности больше не могло идти и речи.
А потом случилась беда…

Ранняя весна 2016 года
Финляндия, Гельсингфорс

Зима в тот год на северо-западе России выдалась теплая, мягкая, почти без морозов. В последнее время — то ли с изменением климата связано, то ли еще с чем — нормальная зима была редкостью, то шел дождь до снегом, то вдруг устанавливался морозец и дороги покрывало льдом. Этой зимой все было так же.
Как раз в один из дней марта этого года из дома на Мойке вышел человек. Он не жил здесь, у него не было своего жилья, потому что его домом был Военно-морской флот, а жил он на съемных квартирах, перебираясь с места на место. Так мало кто жил, служба в Военно-морском флоте предоставляла право купить себе жилье через кассу взаимного ипотечного кредита либо даже через обычный банк без переплаты — процент будет платить казна. Только дурак таким не воспользуется… но этот человек возможностью не воспользовался, хотя и не был дураком. Возможно, все это потому, что он был сиротой и никогда не имел собственного дома — только казенные. Словно в компенсацию этого машина у этого человека была знатная. Четырехдверный «Ванден Плас Mk11» две тысячи шестого года, британский четырехдверный спортивный седан с двенадцатицилиндровым двигателем. Машина эта стоила дорого, даже подержанная, потому ее мало кто покупал — германские предложения были и дешевле, и не в пример надежнее, у них не приходилось постоянно устранять неисправности. Но этот человек по непонятным причинам остановил свой выбор на «Ванден Плас». Возможно, ему нравился благородный, спортивный силуэт машины — такого не достигнешь никакими дизайнерскими ухищрениями, для этого потребны долгие традиции. Возможно, его привлек двенадцатицилиндровый двигатель — равный по мощности форсированной восьмерке «БМВ» того же поколения… но как же он тянул… Сама машина намекала на благородство и некий снобизм ее обладателя… поэтому на нее оборачивались даже в пресыщенном Петербурге.
Человек сел за руль. Повернул ключ — в отличие от германских машин такого класса, запускавшихся кнопкой, как спорткары, эта запускалась ключом, — и двигатель, рыкнув для начала, в течение минуты перешел на благородный шепот. Подождав, пока мотор прогреется, человек отчалил от тротуара и направился в сторону кольцевой, чтобы с нее свернуть на Второе шоссе, дорогу Санкт-Петербург — Гельсингфорс.
Был праздник, женский день, и город был полон народу. Машин было немного, только дурак будет в такое время устраивать ночные гонки по городу… как это бывало в другие времена и полиция ничего с этим не могла поделать. В основном — туристы и молодежь. Туристы концентрировались у мостов, оживленно переговаривались на своих языках, фотографировали, дышали свежим воздухом с Невы. Чуть в стороне стояли туристские автобусы — словно освещенные аквариумы на колесах. Молодежь была везде, молодые парни и девчонки, будущее Империи. Они высыпали на проезжую часть, кружились в танце, целовались, прыгали от радости. Все было пропитано радостью, каким-то даже блаженством, непоколебимым ожиданием хорошего, радостного, светлого. Никто и не думал, что за несколько тысяч километров отсюда точно такие же подростки и молодые люди могут в эту же ночь мастерить из артиллерийского снаряда фугас, чтобы подложить на дорогу. Никто здесь не думал про то, что за несколько тысяч километров отсюда, на окровавленной новой границе Империи, сражаются и умирают люди.
Человек, который катился по столице Империи на роскошном британском седане, был своего рода посланцем. Посланцем из того мира в этот, посланцем реального, чудовищно жестокого мира в этот, благостный, эфирный и сладкий. Несколько дней назад он прибыл в столицу рейсом военно-транспортного самолета из Кабула. Он уже давно не мог спать… кошмары мучили его, не давали покоя. Но он не ненавидел этих молодых людей, веселых и беззаботных. Напротив, он любил их. Любил их так, что готов был пойти за них на виселицу. А такая возможность не исключалась, учитывая то, что он замыслил и к реализации чего прилагал усилия.
На большом Сампсониевском он едва не сбил человека. Все получилось внезапно… одна девчонка, опьяневшая от свободы, танцуя, сунулась на дорогу — и он едва успел остановить набравшую стремительный ход по ломкому ледку тяжелую машину. Девчонка повернулась — и увидела… хромированный радиатор, старомодные клыки бампера и белое как мел лицо человека за рулем. Даже в свои девятнадцать беззаботных лет она почувствовала неладное. И испугалась…
Финляндское княжество начиналось почти за городской чертой сильно разросшегося Петербурга. Дачи, дачи, дачи… веселая музыка, отблески костра, скрип неглубокого снега, белый туман тюли, беззаботный смех и жаркий шепот признания в углу. Человек, гнавший машину на северо-запад, был лишен в жизни всего этого. Он не был аристократом, он был сиротой, хотя личное дворянство он выслужил. В его жизни были казенные койки, построения, занятия, личное время и долг, долг, долг… Долг, который сейчас подсказывал ему поступить совершенно определенным образом.
Он проехал Выборг. Поехал дальше. Дорога здесь была совсем не такая, как на Востоке. Уже разделенная на полосы широченной грязно-белой полосой газона. С деревеньками, дачными поселками, огромными глыбами мрамора, выпирающими из-под земли. Здесь не приходилось опасаться фугаса на дороге, не приходилось до рези в глазах всматриваться в обочину в поисках едва заметного проседания земли или мишени — ведра, столбика камней, блестящего осколка стекла. Здесь не было ничего этого, и если здесь и приходилось чего опасаться, так это резкого, крутого, непросматриваемого, покрытого льдом поворота, который может оказаться намного опаснее на выходе, чем это казалось на входе в него…
В яхт-клуб он прибыл, когда уже рассвело — по-настоящему, с солнцем, встающим из-за черных зубцов леса. Он прибыл последним, остальные уже ждали его…
Это место и близко не было похоже… например, на Императорский яхт-клуб или на одесскую марину, с их безумием стремительных форм, тонированного стекла и роскошных девиц, многие из которых не считали нужным накинуть что-нибудь на себя даже на яхтенной стоянке. Это было место для рыболовов и охотников, которые в сезон выходят, чтобы пострелять уток. Аккуратные, словно игрушечные домики у среза воды, дымок из труб, молочные шары фонарей в темноте, длинные сходни и причалы с пришвартованными лодками, несколько бетонированных съездов к воде, чтобы можно было спустить на воду и поднять из воды на автомобильный прицеп лодку. Здесь были только свои, люди, не уважающие суеты, не прогоняющие, но и не привечающие чужих, многие — бывшие офицеры. Здесь было место, где можно было взять напрокат лодку, выйти в Залив и как следует поговорить…
Приехавший из Санкт-Петербурга человек припарковал машину на стоянке рядом с гражданским вариантом русского армейского внедорожника. Поспешил к сходням, где его уже ждали трое с удочками. Финский залив уже был свободен ото льда, лед в эту зиму как следует так и не встал.
— Мы и на тебя взяли… — сказал Иванов.
— Черт бы тебя побрал… — сказал Петров. — Ты так и не избавился от своей британской уродины! Ты что, не можешь купить себе нормальную машину, чтобы не нарываться на вопросы? Как маленький, право слово.
Приехавший из Санкт-Петербурга человек ничего не ответил — он не любил, когда кто-то лез в его жизнь. Он просто взял предложенную удочку — и они пошли один за другим по сходням, где их ждала приготовленная еще с ночи лодка…
Их звали Иванов, Петров, Сидоров и почему-то Котов. Они взяли себе вымышленные имена, потому что понимали: их дело опасно, оно может закончиться на виселице, стоит кому-то узнать их настоящие имена и замыслы… могут донести. Они готовы были к смерти, но не раньше, чем сделают дело. 
Это были заговорщики. Каждый из них пришел в эту группу своим путем, у каждого в оледеневшей душе был свой шип, разрывающий сердце. Но объединяло их одно — своеобразно понимаемое чувство долга и ответственности. Они не были злодеями — они хотели сделать лучше, они искренне верили в то, что делают лучше, точно так же, как верили в то, что делают лучше народники, эсеры-бомбисты и большевики в пятом, шестнадцатом и далее. И как народников, как эсеров, как большевиков, искреннее стремление поменять мир, сделать его более правильным и справедливым привели их к тому, к чему это обычно и приводит. К убийству. 
Вот только задумали убить они всю династию Романовых. Свести ее в могилу. Уничтожить. Прервать. 
Самое омерзительное в этом было то, что все это задумали не интеллигенты, известное дерьмо нации, не радикальные студенты, бунтующие против старого мира, не иностранные агенты, не содомиты, и даже не арабы, или персы, или афганцы. Все это задумали русские гвардейские офицеры, каждый из которых поклялся в верности Его Величеству. Таким образом, это были не только убийцы, но и клятвопреступники. Государственные преступники. 
К такому решению их толкнула безысходность. Они думали об изменениях еще до Второй мировой, но после Второй мировой стало понятно, что ничего не изменится, все останется по-прежнему. Россия выиграла войну, выиграла легко и жестоко — конечно, относительно легко, но тем не менее. Получилось… как-то неправильно. Два старых противника, два примерно равных по весу боксера выходят на ринг… но на первых же секундах один из них допускает грубейшую ошибку, получает великолепный апперкот и падает без сознания. Десять секунд — и бой выигран. Только остается ощущение… какого-то обмана, что ли? 
Нет, они и не думали мстить за Англию — все они ненавидели Англию, и один из них даже думал, что надо было бы нанести ядерные удары по крупнейшим городам, чтобы навсегда подорвать британский генофонд и сделать невозможным возрождение англичан как народа, как нации. То есть сделать именно то, от чего отказался Его Величество Император. Но все они понимали, что Император Николай теперь победитель. А это значило, что ни о каких реформах теперь не может быть и речи. Они хорошо знали историю — в Российской Империи в школе учили историю больше, чем в любой другой Империи мира, — и знали, что реформы в России всегда начинались после проигранных войн. Но война была выиграна — и теперь Россия была обречена еще на несколько десятков мертвящей, затхлой стабильности. Не будет никаких изменений, ничего не будет. Все так же будет добываться нефть, все так же за людей будут принимать решения, все так же им будет наплевать на все, пока есть дом, работа, машина и полный холодильник. Ты мог все и в то же время ты не мог ничего. 
Удивительно, но если этих людей кто-то попросил бы четко сформулировать их политические требования (хотя могли и разорвать на куски без лишних вопросов), они не смогли бы сделать это внятно и непротиворечиво. Объединяло их только одно — «так дальше нельзя», причем это чувство было настолько сильным, что они были готовы и убить, и умереть. Один из них был военным наблюдателем во Франции и оттуда вынес мысль о военной диктатуре, с которой согласились с оговорками все. Еще один в молодости увлекался леворадикальными идеями, но как-то несерьезно — те, кто серьезно увлекался, обычно заканчивали на виселице. Но желания построить коммунизм у него не было, он повзрослел и считал это утопией: чтобы был коммунизм, надо, чтобы сначала были коммунисты, а таких не было, все гребли под себя. Двое считали, что надо ограничить капитализм, хотя капитализм в Империи и так был ограничен. Один, наоборот, считал, что надо разрешить все, что разрешено в Североамериканских Соединенных Штатах. В общем, помимо требования перемен, их ничего не объединяло, и это наводило на мысль о том, что эти четверо серьезно больны. 
Но это не делало их менее опасными. 
— Что нового? — спросил один из них, когда они выгребли в тихое, подходящее для ловли рыбы место. Солнце уже взошло, но от черной воды еще поднимался легкий парок. Было покойно и удивительно тихо.
— Вот-вот будет назначен новый министр в Кабинет, — сказал второй, — указ провели по инстанциям меньше чем за сутки. Министр контроля.
— Кто?
— Адмирал князь Воронцов.
Все замолчали. Из всех князя лично знал только Петров.
— Это плохо… — тяжело сказал он.
— Убрать? — спросил Сидоров.
— Не лезь поперек батьки в пекло… Посмотрим, что он сейчас из себя представляет. Может, и убивать не придется. Котов!
— Я.
— Сведи с ним дружбу. Помогай ему. Посмотришь, к чему он клонит.
— Есть…
— Может, он и наш человек…
Эти люди… Самое плохое в великих утопиях, в великих идеях, как дать людям свободу, научить их жить по справедливости, — то, что ради этих идей можно все. Нет… конечно, нельзя, но проблема в том, что адепты этих идей как раз и думают: можно. Откуда берутся террористы, коммунисты, эсеры? Ни одного ребенка ведь в школе не учат, что можно взрывать, убивать, лгать, предавать. Не учат этому и родители. Их учат совсем другому — долгу, чести, патриотизму. Но беда в том, что находятся люди, которые говорят: ради вот этого великого блага в будущем в настоящем можно все. Убивать, взрывать, злоумышлять. Не все покупаются. Многие не покупаются. Но ведь есть кто покупается! 
Эти люди считали, что в офицерском корпусе у них есть поддержка. В среде генералов у них будет поддержка — кто же откажется от власти? Но только если власть будет! Если Его Императорское Величество будет убит — власть должен будет кто-то взять. Достойного совершеннолетнего кандидата пока не было, а высшую власть по новому закону о престолонаследии можно было воспринять лишь в двадцать пять лет. Значит, нужен регент, а учитывая то, что страна воюет, — и Военный Совет. Кто из генералов откажется быть спасителем России? 
Именно поэтому Его Величество следовало убить, и как можно скорее. Когда власть будет лежать в грязи, все пойдет быстрее. 
Думая так, эти люди лгали сами себе. Они думали о том, что многие в офицерском корпусе поддерживают их, и в то же время планировали убийство Его Величества, чтобы иметь повод создать Военный Совет и перехватить власть. Тем самым они подтверждали тот факт, что они отщепенцы, что при живом Государе никто из офицерского корпуса не поддержит их, кроме таких же отщепенцев, как они сами. Но они не видели в этом никакого нарушения логики и продолжали действовать… в этом они были похожи на гвардейских офицеров Дворцовой, которые вывели солдатиков митинговать за Константина и Конституцию, объяснив, что Константин — законный Император, у которого отнимают власть, а Конституция — его супруга. Логично, правда? 
— Он не может быть нашим человеком, — сказал Котов, — он друг Императора с детства и наш враг. Его надо убить.
— Убивать надо другого! — резко возразил Петров. — И ты об этом знаешь. У тебя все готово?
— Да.
Эти люди понимали, сколь тяжело будет им осуществить свои безумные планы. Российская Империя еще со времен борьбы с большевизмом и крестьянских бунтов двадцатых имела лучшую в мире, отлаженную как часы систему контрразведки. Они не могли привлечь в дело никого, понимая, что любой может на них донести и тогда им болтаться на виселице. Умысел на убийство Высочайшей особы и государственный переворот — никакого другого наказания и быть не могло. 
Именно поэтому каждый из них действовал в одиночку. Планов убийства Его Величества было не один, а четыре: каждый из заговорщиков разработал свой план убийства. Ни один из них не знал, что конкретно задумал другой. Каждый из них дал клятву в случае угрозы ареста покончить с собой, чтобы не потянуть за собой остальных. Каждый из них знал, что, в случае если одного из них раскроют, другие предпримут все меры к тому, чтобы убить его. Здесь ничего личного, дело было превыше всего. Они были в этом честны — жизнь любого из них весила не больше, чем жизнь Царствующей особы, и они в равной степени были готовы убить, так же как и умереть. 
Они были опаснее, чем простые радикалы. Все четверо были военными, трое из них прошли горячие точки. Там они приобрели опыт борьбы с самыми страшными террористическими проявлениями, какие только знала история. Именно в Персии терроризм вышел на новый виток благодаря типично шиитскому фанатизму и довольно неплохому образованию многих террористов, их сообразительности. Заминированные машины, пояса шахидов, захваченные бензовозы, обстрелы ракетами с подключенным к ним часовым механизмом — и прочее, прочее, прочее… Каждый из них занимал достаточно высокое положение для того, чтобы получать информацию и иметь возможность использовать других втемную. Просто отдавая приказы. 
— Я хочу попробовать убить их обоих.
— Делай что хочешь! — резко сказал Котов. — Только предупреди.
— Боишься?
— Не в этом дело. Если у тебя не получится, начну я.
— Он прав, — сказал Петров.
— Хорошо, договорились. У тебя все готово?
— Да.
— Они не подозревают?
— Нет… — Человек жестко усмехнулся. — Эти идиоты думают, что они добрались до столицы, обманув всю имперскую службу безопасности. Мы знаем обе их квартиры, постоянно следим за ними…
— С беспилотника?
— Нет. С надежными людьми.
— Правильно…
Следить с беспилотника было заманчиво, но рискованно. Потому что вся информация, полученная с беспилотников, архивируется, равно как и то, кто давал те или иные задания. И потом все это можно поднять и выяснить: кто знал о наличии террористов в городе, но ничего не предпринимал. А отвечать на вопросы судей военного трибунала никому не хотелось…
— После того как все будет сделано, разберешься с ними. Живыми никого не брать. Только тихо, не привлекая внимания.
— Без сопливых.
Все четверо помолчали — говорить в общем-то было не о чем. Каждый из них принял решение — и теперь каждый ставил на зеленое сукно все, что у него было, включая жизнь. Жизни четверых — против жизни Царя.
— Ну? — Один из заговорщиков и изменников протянул руку ладонью вниз. — Как в старые времена, один за всех.
Три руки легли сверху:
— И все за одного…

Ранняя весна 2016 года
Вива ла террор
Путиловские верфи
близ Санкт-Петербурга

Беспорядки у дворца сошли как-то на нет — левые и центристские партии получили в Думе достаточное представительство, а наиболее яркие их лидеры оттачивали ораторское искусство в Таврическом дворце. Некоторые же из тех, кто в Таврический дворец не попал, оттачивали свое ораторское искусство перед судьями в качестве обвиняемых. При полном равнодушии к их судьбе тех, кто в Таврический дворец попал, вполне понятном, ибо конкуренты. Остались студенты, городские сумасшедшие и гуляки, которые каждый день выбирали, куда им идти: на митинг или «в клуб, зависать». Эту последнюю категорию прогнала от государственных зданий зима, идти на митинг в шубе было неуютно, да и не у всех она была, шуба-то. И отсутствие в городе Высочайших особ делало протест во многом бессмысленным — какой смысл протестовать перед пустым дворцом? Так что молодежный протест тихо и как-то бесславно сошел на нет — начавшись ни с чего, он и закончился ничем.
Всю зиму я просидел в Санкт-Петербурге, в то время как Двор давно переехал на юг, в Константинополь. Занимался делами. Вообще, служба практически не давала возможности заниматься делами по собственности, принадлежащей нашей семье, а ее было немало, и вследствие пренебрежения она понесла немалый урон. Работая над этим всю зиму по двенадцать-четырнадцать часов в день, мне удалось этот урон несколько сократить, но все равно не компенсировать полностью. Также я сменил управляющего, поставив вполне честного и компетентного немца.
Затем по электронной почте пришло сообщение, что мне надлежит в означенный день явиться в аэропорт Пулково, чтобы предстать пред Высочайшей особой. О визите Николая в Санкт-Петербург в газетах ничего не сообщали.
В этот день шел омерзительный мокрый снег, на дорогах была мокрая снежная каша, и на летном поле, перед спецтерминалом, было не лучше. Перед вымокшей как половая тряпка красной дорожкой замерзал караул Преображенского полка, мы стояли чуть поодаль. У меня были большой зонт, насквозь мокрые ноги и фляжка с бренди, которой я поделился с присутствующими. Воспринято это было крайне благосклонно.
— Нет, господа, не прилетят-с… — выразил общее унылое мнение адмирал герцог фон Семгаллен, ныне комендант Кронштадта, — вот увидите: не прилетят-с. Такая погода… ужасная погода.
В отличие от меня адмирал не проявил предусмотрительности, не захватил зонт. Так что его погода донимала еще больше…
Словно опровергая его слова, за уныло завывающим ветром послышался звук реактивных двигателей…
В отличие от своего отца, предпочитавшего для передвижений по стране переделанный турбовинтовой дальний бомбардировщик «Белый Лебедь», Николай передвигался на переделанном же сверхзвуковом стратегическом самолете. Его салон был рассчитан всего на двадцать особ, там не было спальни, и вообще комфорт был крайне ограничен, но Николай любил этот самолет за то, что он позволял добираться до нужного места так быстро, как никакой другой. Николай вообще очень жадно относился ко времени, он терпеть не мог куда-то ехать, куда-то лететь, где-то кого-то ожидать — не по причине своего статуса, а по причине банальной потери времени. Он ненавидел, когда кто-то опаздывал даже на минуту, считая, что тем самым опоздавший крадет у него время. И реактивный самолет, где находилось место лишь для самых приближенных и очень небольшой охраны, как нельзя лучше отвечал его запросам. Впрочем, его отцу не помогла и охрана…
Подали машины Личного конвоя. Напротив дорожки стальной глыбой застыл удлиненный «Руссо-Балт». Кто-то из придворных лихорадочно пытался смести мокрый снег с дорожки, уже превратившийся в наполненную водой снежную кашу. Мы выстроились в шеренгу по одному и отдали честь. Машины наши стояли на самом краю летного поля, и путь до них — полкилометра по грязной жиже…
Свистя моторами, стальная птица подкатилась к нам, точно встав на означенное ей место. Грянули «Боже, Царя храни», труба немилосердно фальшивила, играли вообще плохо…
Его Императорское Величество Николай в совершенно неподобающем для такой погоды одеянии вышел на трап. Посмотрел на серое небо, плачущее ледяным дождем, на замерзший караул, на дорожку. Махнул рукой и быстро прошел к машине мимо генерал-губернатора с хлебом-солью. Чтобы не заставлять никого ждать под дождем.
Столица встречала Августейшего монарха вовсе даже неласково…
Я мрачно глянул на свою машину. Далеко… и сегодня нужно будет закатиться в сауну. Как следует пропариться, чтобы не захворать…
— Князь Воронцов?
Мы уже собирались уходить. Преображенцы сворачивались, и оставшийся в дураках генерал-губернатор, раздраженно спихнув кому-то на руки блюдо, шел к своей машине. Я повернулся — передо мной стоял неприметный человек в штатском.
— С кем имею честь?
— Полковник Незванцев, Ваше Превосходительство. Высочайшее повеление присоединиться к конвою, следовать на Путиловские верфи. Вам назначена аудиенция.
Я тоскливо посмотрел на кашу на поле. Придется бежать…

Путиловские верфи — одно из старейших предприятий России. Промышленный гигант, локомотив развития, один из первых в Российской Империи промышленных концернов по-настоящему мирового класса. Поднявшись на производстве рельс для железной дороги, Путиловский завод превратился в многопрофильный машиностроительный концерн подобно «Виккерсу» в Великобритании или «Маннесман-Демаг» в Священной Римской Империи. В двадцатые годы здесь делали паровозы и прокатывали орудийные стволы для линейных кораблей. В сороковые здесь начали делать танки. В шестидесятые — трактора. Путиловский прокат был торговой маркой, примерно такой же, как «Заводы Круппа» или «Шеффилд». Он шел всюду — металл был нужен любой промышленно развитой стране, а такой металл нужен вдвойне.
Верфи, о которых пойдет речь, появились в составе Путиловского концерна относительно поздно. Это были первые верфи России, они строили Балтийский флот. Первоначально казенные, они утратили смысл уже в шестидесятые, с появлением северных верфей. Здесь строили миноносцы, крейсера и канонерки, а на флоте пришло время авианосцев и тяжелых десантных кораблей, в Балтике таким было не место. Закрывшиеся казенные верфи купил частный капитал. И именно он спас верфи от полного закрытия и оживил их. А теперь — впервые за сорок лет — на стапелях стояли четыре совершенно одинаковых десантных корабля класса «эсминец», которые предстояло спустить на воду.
Эти корабли олицетворяли собой новое слово в тактике морских операций. Слово, которое первым произносила русская военно-морская мысль. Можно было гордиться тем, что мы в авангарде.
История войны на море началась с сражений пушечных кораблей. Первоначально они были деревянными, затем стали стальными, но мало что изменилось. До двадцатых годов типичное морское сражение выглядело так: два строя кораблей, маневрируя, старались подставить противника под свой полный бортовой залп — и в то же время уйти от бортового залпа противника. Стандартным приемом был crossing-T: классическая схема, когда корабли противника образовывали вертикальную черту буквы «Т», а твои — горизонтальную. Смысл заключался в том, что стрельба в те годы была очень неточной, не было ни управляемых снарядов, ни тем более противокорабельных ракет. Если тебе удавалось сделать crossing-T — вражеская колонна попадала под огонь, причем промах по дальности (самая обычная причина промаха того времени) переставал играть роль, потому что не попал в один корабль — попал в другой, идущий мацелотом, только и всего. За считаные минуты можно было добиться десятков попаданий, вот почему мощь флотов того времени измерялась весом полного бортового и минутного залпа. За ломку линии в бою вешали даже адмиралов, только гении, как Ушаков и Нельсон, рисковали отойти от традиционной схемы. И Колчак.
Адмирал Александр Колчак в истории военно-морского флота фигура знаковая. Он масштабнее Ушакова, Нельсона и Нахимова, потому что те только выигрывали сражения новыми тактическими приемами — а адмирал Колчак полностью изменил ход войны на море. Именно он, восстанавливая погибший в пятом году флот, добился принятия совершенно другой концепции войны на море и совершенно других морских сил. Морская пехота и специальные десантные шлюпы, самолеты-разведчики и корректировка огня с них, масштабные минные постановки, на которых англичане потеряли в Босфоре три линкора из четырех. Наконец, главная ударная сила на море в двадцатом веке — ударные авианосцы. Именно адмирал Колчак добился того, что ко времени второй русско-японской в составе флота были четыре авианосца. Именно действия торпедоносных самолетов привели к катастрофическому поражению Японского Императорского флота в битве в Татарском проливе. Японцы, превосходя нашу эскадру втрое в весе минутного залпа, ничего не смогли противопоставить новейшим торпедам, а обездвиженные линкоры становились отличной мишенью для наших артиллеристов. С тех пор все флоты мира начали переходить на авианосцы, уже заложенные крейсера и даже линейные корабли заканчивали как авианосцы, спешно развивали морскую авиацию. Вторая мировая война — а она прошла целиком на море — подтвердила господство авианосцев и их адекватность для решения задач, какие ставят перед ними время и командование. Ее даже называли «война авианосцев» — хотя это была, скорее, война ракет.
Но современная война требует других подходов. Врагом стали не государства, врагами стали личности и организации, скрывающиеся среди невинных. Часто их укрытия находятся в ста — ста пятидесяти километрах от береговой черты, то есть как раз в радиусе действия базирующихся на авианосцах и десантных кораблях вертолетов. Палуба авианосца — самое безопасное место для своих солдат, как показал опыт Персии, минимальные потери были у морской пехоты и военно-морского спецназа, потому что они вылетали на задания ночью, проводили молниеносные операции и возвращались на корабль. Их невозможно было ударить ножом в спину на рынке, невозможно было обстрелять из миномета на блокпосту, почти невозможно применить самодельный фугас или пояс шахида. Кроме того, минимальное присутствие военных в дневное время на территории снижало недовольство местных жителей, они не чувствовали себя оккупированными. Снижалось и количество различных несчастных случаев, которые не редкость там, где есть военные. Короче говоря, современная военная доктрина предусматривала применение строго ограниченной силы, причем она должна была находиться на территории противника ровно столько, сколько необходимо для выполнения задачи, а после ее выполнения должна была возвращаться на корабль. И при этом решение должно быть достаточно дешевым для того, чтобы казна могла позволить закупку значительного количества таких судов.
Интересное решение предложили как раз Путиловские верфи. У них были в производстве суда класса «река — море», в том числе и ледового класса. Симпатичные такие суда, с кормовым расположением надстройки и дедвейтом девять с половиной, причем они могли ходить как морем, так и реками, что при количестве и мощи русских рек и искусственных каналов давало вообще безграничные возможности: мы, например, с такими судами могли перебрасывать силы с Балтики в Средиземку по внутренним водным путям без какого-либо риска! Усилив корпус судна и дооснастив его второй палубой, путиловцы получили дешевый корабль морской пехоты, именно такой, какой нужен был для современных локальных конфликтов.
Этот корабль мог нести и поддерживать действия двух морских ударных, двух десантных вертолетов и до десяти беспилотников различных типов, в том числе ударных. Он мог взаимодействовать с судами всех классов и типов, в том числе с авианосцами. Открытая архитектура — а изначально это было грузовое судно, и контейнерная загрузка частично сохранилась — давала возможность практически безграничной модификации. Контейнеры с ракетами вертикального старта «море — воздух» позволяли усилить ПВО соединения, превращая этот корабль в ракетную батарею. Контейнеры с ракетами «море — земля» позволяли поддерживать десант. Контейнеры с разведывательным оборудованием позволяли создать плавучий разведцентр, и не только разведцентр, но и универсальную единицу, способную как отслеживать угрозы, так и быстро реагировать на них вылетом ударных вертолетов или десантированием на сушу спецгруппы морских пехотинцев. Господи, да на палубу можно просто доставить вертолетом и принайтовить как следует обычную пехотную гаубицу! Наконец, усиленная жаропрочная палуба позволяла этому типу судна нести и поддерживать (короткое время) действия четырех самолетов типа СВВП, какие есть на вооружении морской пехоты и могут действовать как истребители-бомбардировщики. Сверхпрочный «арктический» корпус в сочетании с добавленными перегородками давали этому судну живучесть на уровне крейсера. И самое главное: отработанный корпус, отработанная силовая установка — все это снижало себестоимость такого судна в два раза по сравнению с тем, как если бы строить эти суда с нуля и с использованием специализированного флотского проекта.
Суда выглядели уродливо, я сразу понял, какое название дадут им на флоте: «Калоши». Они сильно походили на авианосцы самых первых типов, которые перестраивались из крейсерских корпусов и корпусов линкоров путем надстройки высокой палубы. Здесь палуба была на уровне примерно двух третей надстройки, что давало невиданный для судна такого водоизмещения простор. Точно так же, как моряки будут ненавидеть эти корабли, морские пехотинцы, которых эти корабли и будут возить, будут от них в восторге. До этого морская пехота базировалась либо на огромных вертолетоносцах, где для нее было не так много места и которые нельзя было подвести к берегу вплотную, или на эсминцах, где для десанта совсем не было места. Эти же суда позволят им максимально сближаться с противником и длительное время действовать с относительным комфортом.
Все это я узнал из Интернета, посидев вечер на сайте «Русский инвалид» в разделе, посвященном ВМФ. На этом сайте обсуждался спуск сразу четырех судов такого класса на Путиловских верфях. Стало понятно, зачем приезжает Государь…

Мерцая стоп-сигналами — дорогу заранее не перекрывали, — конвой прошел КАД. Шли по направлению к Сестрорецку и к верфям. К Путиловским верфям, на которых должен был состояться спуск на воду одновременно четырех судов совершенно нового класса для морской пехоты Флота Атлантического океана… черт, никак не привыкну, все тянет назвать его Балтийским. Хотя Балтика для флота — это такая лужа…
Прошли забор. Въехали на заводскую территорию. Краны, доки, огромный причал. Путиловцы не только спускали на воду полнокомплектные суда, но и варили части корпусов для немцев и так же частями отправляли заказчику в балтийские порты. Так не подпадало под налоги и было дешевле. Немцы бесились, но ничего не могли сделать…
Вдалеке волновалась толпа. Рабочие пришли, чтобы присутствовать при спуске одновременно четырех кораблей и послушать Его Величество. Но машины конвоя свернули не туда, к зданию правления.
И моя машина тоже…
Здание правления было четырехэтажным, буквой «Г». Совершенно незначительным на фоне стапелей и исполинских кранов, пригодных для постройки танкеров. Впрочем, для русских купцов это типично: управлению уделяют совсем немного внимания против производства. В Североамериканских Соединенных Штатах концерн такого уровня просто обязан был бы выстроить себе небоскреб. Хотя бы чтобы внушить доверие банкам…
Человек из свиты появился возле машины и приказал проследовать…
Примитивными, покрашенными серым корабельным суриком коридорами (тоже сэкономили, и, на мой взгляд, уже пожадничали) мы проследовали к кабинету правления на четвертом. В коридорах толпился народ: очевидно, здесь Императора никто не ожидал…
Зашли в приемную. Большую, широкую, две двери. Одна — генеральный директор, другая — председатель правления, этот кабинет больше, и в нем есть большой круглый стол для заседания всех членов правления. Для тех, кто не понимает разницу между генеральным директором и председателем правления, объясню: это примерно та же разница, что и между сержантом и офицером в армии. Правление не лезет в текущие дела, оно ставит цели и проверяет их исполнение, обеспечивает также важнейшие переговоры (слияние-поглощение, крупнейшие кредиты), защищая права пайщиков и дольщиков. Генеральный директор обеспечивает текущее управление предприятием, выполняет цели, поставленные акционерами. Точно так же в армии офицер отдает приказы, а сержант обеспечивает их исполнение и порядок в подразделении. От правильного соотношения этих функций зависит многое, и если правление полезет в текущую деятельность — будет плохо, точно так же, как если офицер начнет разбираться, чем занят отдельный солдат.
Только тут стали видны признаки профессиональной охраны. Визит был явно плохо подготовлен: заводская охрана и полицейские исправники — это не охрана. И замерзшие преображенцы — тоже.
Мой провожатый сунулся в кабинет правления и тут же вылетел пробкой:
— Извольте ожидать…
Очевидно, в кабинете шел скандал, причем скандал с участием Его Величества…

Управляющий верфью появился минут через двадцать. Вытер потное лицо платком, хлебнул из графина, промолвил «лют…» и скрылся в своем кабинете.
Еще минут через двадцать начали выходить люди из правления. Я узнал Синицкого из Русско-Азиатского банка, знакомы, потому что и я с этим банком дело имею. Кивнули друг другу, тот тоже был невесел.
Еще минут через десять наступило время аудиенций. Я шел вторым, после Чертищева, министра финансов…
Чертищев вылетел из кабинета как пробка из бутылки.
В кабинете правления на большом столе были разложены чертежи, какие-то таблицы — я узнал распечатки биржевых котировок. Стояло шампанское, неоткрытое…
Его Величество смотрел на верфи через окно.
— Мерзавцы… — сказал Николай, — я могу понять, когда они просто жульничают, но никогда не пойму, когда они считают меня за идиота! Биржевые котировки на металл размещаются ежедневно на сайте Биржевых ведомостей, скачать — одна минута. А они уверяют меня, что их же собственный прокат обошелся им на тридцать процентов дороже котировочных цен.
Я промолчал. Воровство было, есть и будет, и с этим ничего не поделаешь. Просто не следует допускать наглого воровства и воровства выше некоего предела. И иногда показательно расправляться с ворующими, дабы окоротить других.
— И Чертищев делает большие глаза…
Я заподозрил неладное…
— Как ты смотришь на то, чтобы возглавить первый отдел Канцелярии?
Я промолчал. Только огромный стаж разведывательной работы, в том числе на холоде, позволил мне не выдать своего изумления. Вообще, я не ожидал такого предложения.
Первый отдел Собственной Его Императорского Величества Канцелярии обладал огромным весом, его руководитель в официальной Табели о рангах приравнивался к министру, а в неофициальной — к Премьер-министру страны. Дело в том, что Первый отдел СЕИВК имел задачей проверку поступающих сообщений и ведение оперативной и следственной работы в отношении чиновников Империи, подозреваемых в совершении преступлений. Любых чиновников, любого ведомства, без ограничений. И в отношении любых преступлений — начиная от нецелевого расходования ассигнованных средств и заканчивая государственной изменой. Ну и по фактам коррупции, куда же без нее! Отдел был относительно небольшим, в нем работали только армейские и флотские офицеры, чаще всего из разведки. Обязательным требованием считалось наличие государственных наград или хотя бы поощрений за беспорочную службу и безупречный послужной список, а также рекомендация от командования. Время работы в этом отделе засчитывалось как участие в боевых действиях, присваивались очередные звания, денежное довольствие шло в трехкратном размере. Сейчас, насколько я знал, в этом отделе работают в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят отставники с рекомендациями и молодые люди, прошедшие Персию и Афганистан.
— Мне надоело — слышишь! — надоело, когда меня держат за идиота! Хоть бы воровали умело… распоясались, дальше ехать некуда! Вор на воре! Друг друга покрывают! Видишь, что делается? Давно пора прижать их к ногтю!
Я не торопился ответить. Принять предложение означало нажить себе очень много врагов. Которые, возможно, не так опасны, как ублюдок с поясом, полным взрывчатки и гаек, но в совокупности способны сделать жизнь невыносимой. В высшем свете несколько другая мораль. Министры, чиновники содержат балерин, дам полусвета, иногда и светских дам — и все считается нормальным, задавать вопрос о происхождении денег считается верхом бестактности. А мне как раз и придется его задавать.
Проблема еще и в том, что я не припомню случая, когда Первый отдел возглавлял бы столь высокородный дворянин, как я. Туда всегда назначали простолюдинов: Его Величество понимал, что дворянину половина Дворянского собрания перестанет подавать руку.
Но и отказываться… не с руки, нельзя даже. Потому что я понимал Николая: улыбаться придворным и думать, а сколько они украли из твоего кармана, очень тягостно. И ситуация, наверное, и в самом деле не лучшая: не просто же так Его Величество лично выговаривал министру финансов и правлению.
— У нас не самая лучшая ситуация с поступлениями, — словно читая мои мысли, сказал Николай, — слишком много в последнее время пришлось всего восстанавливать. Недопустимо много. И эта проклятая война… без конца и без края. А поднять налоги, отнять льготы я не могу. Это ударит по промышленности и ослабит нас перед немцами. Чего допустить тоже нельзя. Ты моряк, знаешь, что делать.
— Если помпы не справляются — лезь и ставь заплатки.
— Вот именно! Намечается серьезное перевооружение, один истребитель сейчас стоит столько, за сколько мой дед строил целое палубное крыло! Космос отнимает не меньше. Для нас вопрос стоит так: мы вышли на финишную прямую. Мы и Германия. Двадцать первый век не будет британским, не будет американским. Он будет или нашим, или германским. Другого не дано. Либо мы ускоримся сейчас — либо проиграем весь новый век. Все, точка!
Николай не сказал еще кое-что. Италия, мы шли в Италию. В сицилийских портах уже организовывались базы для наших кораблей. Вопрос о принадлежности колоний и правах по колониям слушала Гаага. Затянется на пару-тройку лет, но результат обязательно будет. И какой — зависит от нас, не столько даже от военной мощи, сколько от экономики. Потому что Берлинский мирный договор гласит: каждая страна имеет право владеть любой территорией только до тех пор, пока ведет ее к должному порядку и благопроцветанию, согласно Законам Божьим. 
— И нужен кто-то, кто даст по рукам…
— Ты не понял. Найти честного человека, хвала Господу, не так уж и сложно. Для того чтобы давать жуликам по рукам, существует полиция, существует прокуратура. В конце концов — я могу нанять хорошую аудиторскую компанию для любого казенного предприятия. Вопрос в другом. Любая бюрократическая система стремится к тому, чтобы разрастись, приобрести больше власти, влияния. Все это достигается через увеличение штатной численности, расширение полномочий, выполнение никому не нужных и даже вредящих экономике функций. Чем больше денег в экономике — тем это опаснее, потому что чем больше денег, тем больше приз. Посмотри!
Николай обвел рукой стены.
— Ты видишь? Они красят стены корабельным суриком, потому что закупают его большими оптовыми партиями, и это выходит дешевле. Теперь зайди в любое министерство, в любое присутственное учреждение и посмотри, что творится там! Хорошо, если не увидишь венецианскую штукатурку на стенах! Металл, кожа, стекло, хром. И все это за казенные деньги! Мои деньги! Еще и откат попросят, паразиты! Поэтому я убежден, что такими вот методами — жалованьем, льготами, поездками за счет казны, ремонтами — воруют не меньше, а еще больше, чем на этих кораблях. А есть еще другое. Ты знаешь, сколько германских станков экспортируется к нам сюда? Нет? А я скажу. На семьсот миллионов золотых рублей. В месяц! Я уверен, что как аналоги как минимум половина из них производится у нас, качеством ничуть не хуже. С этим что прикажете делать?
Николай рубанул рукой.
— Ты жил за границей. Ты создал работающее дело практически из ничего. Ты смог превратить свои навыки в деньги, нанять людей и делать дело. В моем окружении нет ни одного человека с подобными навыками. Одни бюрократы. Поэтому я хочу, чтобы ты не просто возглавил Первый отдел. Я хочу, чтобы ты полностью перестроил его работу. За взяточниками пусть охотятся другие люди. Мне надо знать, где в моем государстве на стенах венецианская штукатурка вместо корабельного сурика! Задача ясна?
Это сколько же я так врагов-то наживу? Бог мой… да тут не половина дворян — тут все дворяне со мной здороваться перестанут! За исключением тех, кто служит в армии и на флоте. Им-то как раз к стенам, крашенным корабельным суриком, не привыкать. 
— Практически всех, кто сейчас работает в Первом отделе, придется увольнять, — продолжил Николай, словно и не ожидая моего ответа, — чтобы они не пропали, я отдам распоряжение Мясищеву, чтобы он создал еще один отдел в Генеральной Прокуратуре с функциями бывшего Первого отдела. Людей будешь переводить туда. Кого планируешь набирать?
— Если вопрос ставится так, то нужно набирать людей, которые до этого и не думали работать на госслужбе. Что-то вроде банковских кредитных инспекторов — людей, которым не привыкать проверять и видеть, что где неладно. Людей довольно высокого уровня, низкого просто купят. Обязательно молодых, но кто уже успел продвинуться и хочет продвинуться еще выше, людей с аппетитом к изменениям. Жалованье им следует предложить такое, чтобы их никто не смог перекупить. Нужно и другое…
— Что именно?
— Возможность роста. Очень быстрого роста.
— Если они будут делать дело, то будут расти в табели так быстро, как еще никто никогда не рос.
— Не только это. На казенных заводах… да вообще на всех заводах есть товарищ управляющего по экономике, но нет товарища по экономии. А если боевого поста нет — значит, и задача не выполняется. Во многих случаях, особенно на крупных заводах, для экономии потребуется постоянный надзор. С очень широкими правами. Постоянное контрассигнование документов, проверка обоснованности расходов. Товарищ по экономии…
Николай кивнул:
— Возможно. Возможно все, что не противоречит физическим законам. Ты принят. После церемонии я продиктую Высочайший указ, вечером его зарегистрирует Канцелярия. Присматривай людей и начинай подбирать помещение.
— Со стенами, крашенными корабельным суриком?
Николай усмехнулся той самой усмешкой, которая предвещала многие беды людям. В данном случае — дармоедам и казнокрадам.
— Вот именно, дружище! Вот именно.

Не иначе как нашу аудиенцию подслушали — потому что, когда вышел Государь, а за ним вышел я, от меня просто отшатнулись. Возможно, что и предположили что-то, догадались, если Его Величество изволили гневаться на воров и откатчиков, а сейчас вышли в прекраснейшем настроении — значит, решение проблемы каким-то образом найдено. А меня знали, как и мою репутацию, так что сомневаться, кто будет проводить принятые меры в жизнь, не стоило.
Николай сделал удивительное: выйдя в коридор, он остановился, провел ладонью по не слишком хорошо окрашенной стене, улыбнулся и подмигнул охране и свитским. Те ничего не поняли, но сделали важные и понимающие лица, выражающие готовность к немедленным действиям. А ведь если так рассудить — сама СЕИВК девятиэтажный особняк на окраине не так давно отгрохала, да и стены там явно не суриком крашены…
Вышли на улицу. Снег перестал, зато полил дождь. Мелкий, моросящий. Николай быстро шел вперед, к сухим докам и к сдерживаемой заводской охраной и полицейскими исправниками толпе рабочих верфи. Небо будто плакало…
Выстрел раздался как хлопушка, негромкий треск, точно игрушечного пистона. Один — и тут же еще три, один за другим, в темпе пулеметной очереди. Затем еще два. Только когда один из преображенцев — два метра, косая сажень в плечах — споткнулся и растянулся во весь рост на бетоне, все как из оцепенения вышли. Было сыро, холодно, мерзко, все продрогли, промочили ноги и думали только об этом…
— Справа вверху! — крикнул кто-то.
И мы побежали вперед…

Я шел слева от Государя, отставая на несколько шагов, сразу за двумя казаками Императорского конвоя, охраняющими Николая. Стрелка я не видел и, к стыду своему, не понял, что происходит, пока казаки не бросились на Царя, чтобы прикрыть собой. Но так получилось, что путь вперед был свободен, и я побежал вперед, а за мной еще кто-то. Оружия у меня не было, но мне на это было плевать…
Исправники и заводская охрана просто растерялись, не зная, что делать, они не сдержали толпу, и люди бросились к своему Государю. Навстречу нам.
Меня едва не сшибли с ног — не знаю, как устоял. Лавируя, отпихиваясь от бегущих людей, мы продвигались вперед, кто-то что-то кричал. На тот момент я почему-то не воспринимал ситуацию как что-то серьезное, мне казалось, что в Николая даже не попали. Выстрелы были похожи на пистолетные, а из пистолета на большой дистанции попасть очень сложно…
Навстречу попался исправник — набухающий черным синяк под глазом, пистолет в руке. Тоже растерян и не знает, что делать. Я  рванул его за рукав шинели:
— Давай за мной!
Напор толпы уже спал, под ногами хрустят пластиковые стаканчики: в ожидании Государя рабочие грелись горячим чаем. Снег и лед — на бетонных стапелях и причалах, черные громады доков. Куда бежать — непонятно. Господи… даже вертолета ведь нет.
Еще один выстрел, на сей раз совсем рядом, — и жалкий заячий вскрик, перекрещенный чьим-то могучим ревом.
— Туда!
Проскочили один из доков, перескочили наскоро сварганенную трибуну, полетели вниз — именно полетели, я упал так, что искры из глаз, на адреналине тут же вскочил. У второго дока — небольшая волнующаяся толпа, какие-то вскрики.
— Стреляй!
И едва успел отбить ствол вверх. Воистину заставь дурака богу молиться…
— В воздух, дурень!
Подбежал еще кто-то, из преображенцев и исправников, и небольшой кучкой мы бросились на толпу, расталкивая и расшвыривая ее. Среди корабелов хлюпиков нет, работа мужская, в основном архангельские мужики работают, такие, что и медведя заборют, но как-то удавалось прорываться вперед. Люди неохотно расступались…
В центре всей этой катавасии какой-то детина кого-то топтал… как казачка танцевал. Мы бросились на него вдвоем, я и исправник, детина повел плечами… как танк, право слово. Я ударил его коленом… получилось не так хорошо, но он все же обратил на нас внимание, начал поворачиваться с каким-то ворчанием.
— Стой! Стой, говорю!
Я отступил на шаг. Краем глаза заметил лежащего на бетоне, в тесном кругу рабочих, человека в толстом, теплом зимнем пальто. Кепка отброшена в сторону, лежит втоптанная в грязь.
— Не убивай! Не убивай!
Только тут я увидел, что мужик ранен, хотя ему, видимо, было все равно.
— Пахома убил… — сказал мужик.
Этого не хватало… 
— Это террорист, — сказал я, — ему все равно петля. Зачем грех на душу берешь? Пускай все по закону будет.
Кожей чувствую: сейчас стоит что-то кому-то заорать — и затопчут и нас вместе с этим ублюдком. Хоть мы и не покусители ни разу — а в бетон втопчут. 
Рабочий шагнул назад. Еще один из первых рядов толпы шатнулся вперед, пнул избитого под ребра.
— Гнида сицилистская… — веско сказал он, — чтоб тебе и на том свете покоя не было…
— Машину сюда! — закричал кто-то. — Машину!
— Давайте его к катеру! — крикнул я. — Мужики, несите его к катеру! Отправим в Петербург на катере!
И в этот момент вдалеке громыхнул гулкий хлопок… как камера у авто лопнула, от которого у меня сердце сжалось. Потому что я слышал такое много раз…

Причаливая к кронштадтскому пирсу — мы шли на разъездном заводском теплоходике, — я увидел группу офицеров на пирсе, в полной форме. Первое, что они мне сказали, когда удалось ошвартоваться при бьющей в пирс мелкой, но злой волне, — Его Императорское Величество Император Николай Третий Романов скончался…

Террористы
Дорога на Гельсингфорс

Что движет террористами, которые верят настолько, что готовы отказаться от своей жизни, как от проигранной карты, только чтобы совершить свой безумный акт, прокричать что-то жалкое и оскорбительное в лицо обществу и народу на суде, что услышат и поймут лишь такие же ненормальные, как и они сами? Несмотря на то что история России полна крови и террора, несмотря на то что мы живем в обстановке почти не прекращающегося террора вот уже сто пятьдесят лет, мы не знаем ответа на этот вопрос. Возможно, и не хотим знать, чтобы оставаться самими собой.
Но есть еще более страшный вопрос. Что движет русскими, которые отреклись от Родины, от народа, от Престола и стали террористами и исламскими экстремистами? Вопрос этот был настолько тяжел и страшен, что его даже не хотелось задавать.
Но задавать такие вопросы надо. Если хочешь выжить.
Одну из них звали Дарья, а другую — Малена. Когда все это началось, обеим было по девятнадцать лет. Обе они были из «приличных семей». Отец Дарьи был высокопоставленным чиновником Министерства юстиции, профессиональным юристом, специалистом по законодательной работе, он визировал правовые документы, которые отправлялись на Высочайшее Имя для утверждения, с тем чтобы они не противоречили существующим законам. Конечно, левая пресса исходила ядом по вопросу самодержавия — якобы Император делает все, что считает нужным, потому что в законодательстве Империи прямо указано его право единолично издавать и менять законы. На самом деле и Александр V, и Николай III весьма щепетильно относились к вопросу соблюдения закона, и ни одна бумага, за исключением секретных и совершенно секретных, не попадали на Высочайшее утверждение без визы министра юстиции и профильного министра. Секретные и совершенно секретные бумаги тоже визировались, правда, не Минюстом, а юридическим департаментом Собственной, Его Императорского Величества Канцелярии, где сидели такие же юристы, только с допуском к государственной тайне.
У Дарьи был старший брат, профессиональный биржевой игрок, настолько удачливый, что к двадцати пяти годам он мог позволить себе собственный дом, и младший брат, который уже в детстве выказывал задатки гениального математика и дополнительно занимался с профессорами в Санкт-Петербургском политехническом. Была у нее и мать — конечно же, неработающая домохозяйка. Проблема была в том, что на фоне братьев Дарья была обычной, пусть и красивой, девчонкой — но без особых талантов. Отец отдал ее на юридический факультет, с расчетом на то, что она поработает сначала в прокуратуре, потом выйдет замуж и станет адвокатом. Возможен был и другой вариант: у красивой и своенравной Дарьи были поклонники, в их числе был сын председателя правления Санкт-Петербургского биржевого банка, и еще один — сын товарища военного министра. Беда была в том, что Дарью не интересовали поклонники из высшего света, ей хотелось чего-то такого, что щекотало бы нервы и заставляло бурлить кровь.
С теорией и практикой экстремизма ее познакомила Малена. Красавица полька, на тот момент, вероятно, одна из первых красавиц Петербурга. Ее отец, дворянин, граф Священной Римской Империи, прозорливый человек, отправил ее в столицу из Польши, с тем чтобы оградить от дурного влияния польских националистов и дать ей подобающую профессию. На юридическом факультете Малена познакомилась с Дарьей, дочерью высокопоставленного чиновника, которой хотелось «чего-то этакого». Беда в том, что и самой Малене хотелось «чего-то этакого», и с переездом это желание не пропало, наоборот, усилилось. Так две красивые девушки начали искать приключений.
Начали они, как водится, с разночинцев. То есть интеллигентов, если выражаться на современный, англоязычный манер. В Санкт-Петербурге их было немало, но восторг по поводу бравых, откровенно вызывающих речей, произносимых в студенческих кабаках и бурсах, быстро сменился горьким разочарованием. Молодые разночинцы были безденежными и постоянно клянчили деньги у них, ни к чему не годными, они плохо одевались, и от них пахло козлом. Воспитанных в приличных семьях девушек, привыкших к вниманию, буквально коробило от развязных манер разночинцев, от их слабости к алкоголю, от неумения и нежелания пользоваться столовыми приборами, от мелких краж, которые они совершали в богато обставленной квартире на Мойке, которую Даша и Малена снимали в складчину. С разночинцами они порвали почти одновременно — по разным причинам. Малена порвала со своим, потому что они пошли на дискотеку (за ее счет), на выходе к ним пристали какие-то, и кавалер красавицы Малены едва не обоссался от страха. Он что-то бессвязное бормотал сначала нападавшим, а потом, когда появился казачий патруль, то и казакам, и все это было настолько мерзко, что и не выскажешь. У Даши было еще хуже: она переспала с парнем, который запросто цитировал Бакунина с любого места, а потом выяснилось, что он «голубой», то есть содомит, и хуже того — обслуживает богатых содомитов за деньги! Таким образом она стала посмешищем всего учебного заведения.
Немного погоревав, Малена предложила обратить внимание на бунташных поляков, колония которых имелась в Санкт-Петербурге, но это тоже не кончилось ничем хорошим. Поляки шлялись по злачным местам, пили горькую, произносили бунташные речи, но на этом все и заканчивалось. Хотя нет, не заканчивалось — почему-то они решили, что Даша и Малена согласны обслуживать всю их веселую компанию как бесплатные проститутки.
Поляки — они тоже были слабые. И еще они были под надзором полиции. Закончилось все вот чем: в веселой компании созрел план ограбить банк, и на следующий день после зарождения сего плана освещающий компанию осведомитель донес об этом в полицию. Полицейские, узнав, что в деле замешаны дочери высших чинов, сочли нужным наведаться в Министерство юстиции и сообщить родителю одной из них, влиятельному чиновнику, что его доча связалась с подозрительными в политическом отношении субъектами, которые еще и намереваются ограбить банк, и полиция в связи с этим собирается произвести аресты. Дарье пришлось пережить несколько неприятных дней: отец в ярости отобрал ключи от квартиры и сказал, что дочь будет ночевать только дома. Совместными усилиями мать и дочь уговорили отца семейства отпустить беспокойную душу на покаяние… то есть в собственную квартиру. Не последним аргументом, которым маман убедила хозяина дома, был тот, что если дочь будет жить с ними, то так никогда и не выйдет замуж. А отец все-таки хотел добра дочери, да и этих паразитов арестовали — кого осудили, кого в административном порядке выслали. Потом он будет кусать локти за проявленную слабость, но будет слишком поздно…
Так две красавицы снова оказались одни в квартире в центре имперской столицы. У них было много идей, много времени, квартира и почти нечем заняться — в девятнадцать лет убийственное сочетание.
И тут Даша познакомилась с Магометом.
Следует заметить, что в Санкт-Петербурге было достаточно арабов, достаточно турок, достаточно других мусульман. Дело в том, что Империя большей частью расширялась мирным путем, не уничтожая, а интегрируя в себя местные элиты и местные народы. Частью соглашений с ними было признание местных элит элитой и вхождение ее на равных в элиту Империи. Даже грузинскую и польскую элиту — и там и там из-за самопроизводства военного сословия в дворянство дворян было непропорционально много, до десяти процентов от общего количества населения, — даже их признали равными. Оттого молодые грузинские князья смущали своими титулами девушек в ресторанах — просто в Грузии было слишком много князей. Местные элиты часто обживались в Петербурге, при дворе, покупали здесь дом или апартаменты, начинали на лето переезжать из южного Константинополя в Санкт-Петербург вместе с двором. И конечно, старались отдать своих детей в русские университеты в Москве или Санкт-Петербурге для того, чтобы они получили такое же образование, как и русские сверстники-аристократы. Для мусульман была Казань, где был старый, с традициями, уважаемый светский университет, где можно было учиться светским наукам, оставаясь в полностью мусульманской среде, на земле ислама, но он-то как раз популярностью и не пользовался. Такой университет есть и в Константинополе, в Багдаде, но им хотелось, чтобы дети получили полностью светское образование в светском городе.
Магомет — правильно было Мухаммед, имя Пророка, но по-русски его все звали Магомет — был из совсем новой части Империи, из Персии. Он поступил в университет как сын погибшего полковника шахской гвардии — русские подбирали таких, брали под свое крыло, восстанавливали уничтоженную в кровавом безумии персидскую элиту. Для студента он был уже взрослым — двадцать пять лет, — но Дашу привлекло не это… точнее, не совсем это. Дело в том, что он был мужчиной. Не щенком-переростком, не «мужчиной» — а мужчиной, настоящим, всегда берущим судьбу в свои руки и не раздумывающим, как поступить в том или ином случае. Он был взрослым, по-настоящему взрослым, даже в чем-то взрослее, чем отец. Эта взрослость, биография читалась в его глазах, и девятнадцатилетнюю девушку это привлекало, как муху привлекает мед.
На самом деле ей просто не повезло. Была в Санкт-Петербурге, городе столичном и потому изнеженном и гедонистичном, еще одна категория людей, которых с полным правом можно назвать настоящими мужчинами и у которых биография — в глазах. Если вы выйдете на Невский… то в недорогих заведениях можно увидеть молодых людей, одетых неприметно и скромно, но в то же время никогда не садящихся спиной к витрине и никогда, даже во время разговора меж собой или с дамами, не перестающими осматриваться. Типичные их приметы — это бутылка кваса вместо пива или безалкогольной «Балтики» и пейджер вместо мобильного телефона. Ни один профессионал не будет носить постоянно с собой мобильный, даже приобретенный на другое лицо, а пейджер позволяет безотлагательно принять сообщение в случае срочного сбора, который для этих парней может быть в любую минуту. Когда-то и я был таким же… правда, по Невскому особо не шлялся, ибо была у меня тогда дама сердца, жившая в доме с четырьмя рубежами охраны. 
Это «морские котики». Люди-лягушки. ПДДС — подводно-диверсионные силы и средства. С ними не связываются самые отпетые хулиганы, самые отмороженные «гости столицы», несмотря на секретность, их прекрасно узнают и сразу сворачивают в сторону. 
Остальные более заметны. Это и военные моряки… конечно, наглецы еще те плюс у них всегда есть возможность скрыться от обесчещенной девушки в Кронштадте, вымолив себе направление в Гельсингфорс, или на один из островов ЦМАП, или даже напросившись в какой-нибудь дальний поход… но зато у моряков больше денежное довольствие и они более обходительны, так как на корабле в дальнем походе хамство неприемлемо. Среди них много дворян, отпрысков очень родовитых фамилий, не то что среди «сапогов». Есть Гвардия — отобранные части, там больше половины — дворяне, отпрыски знатных и родовитых фамилий. Есть части особого резерва — прежде всего шестьдесят шестая десантно-штурмовая дивизия, другие части. Есть ударные соединения морской пехоты, да и обычная морская пехота неплоха… конечно, с морскими диверсантами не сравнить, но тоже ничего. Да и гражданские… В Санкт-Петербурге жили и учились не только прожигатели жизни, завсегдатаи кафе-шантанов, гуляки, прожигающие жизнь. Были нормальные парни, дельные, которые могли стать инженерами, купцами, чиновниками, с нормальной работой, с семьей, с домом. И любой из перечисленных людей, конечно, не был «голубым», обслуживающим извращенцев, слабаком, готовым бросить свою девушку в беде, подонком, обворовывающим женщину, дарящую тебе свою любовь… Вот только есть женщины… точнее, даже не так. Есть в жизни женщин, особенно красивых женщин, такой период, когда их просто тянет к подонкам. К подонкам, которые выступают против, которых тянет выехать на встречную, плюнуть на общество, бросить ему вызов, совершить преступление. Некоторым удается перебеситься без последствий — они выходят замуж и становятся прекрасными хранительницами очага. Некоторым — таким как Юлия, например, — мимолетное болезненное увлечение определяет всю будущую жизнь: так пособница террористов и осведомитель британской разведки стала лучшим агентом, который когда-либо был у русской разведки, а потом и управляющей одной из спецслужб. А некоторым… некоторых, увы, эта воронка затягивает на самое дно. Судьба зла. 
Конечно, у Магомета оказался и друг, которому приглянулась ветреная, но в чувстве ластящаяся, как кошка, полячка. Сама Дарья ошалела от любви настолько, что пустила Магомета жить к ним в квартиру, хотя в среде богатых и своенравных молодых петербурженок было не принято жить с мужчинами до свадьбы. С мужчинами встречались, иное считалось… не комильфо, в общем. Но что Дарье, что Малене на общественное мнение теперь было плевать.
С самого начала Магомет не скрывал, что он является мусульманином. Сначала Дарью просто заинтересовало то, как он совершает намаз… Пять раз в день, в том числе рано утром и глубокой ночью, надо было встать, расстелить коврик и долго говорить какие-то непонятные, но мелодичные и красивые фразы. Как и всем влюбленным, Дарье было неприятно то, что эта сторона жизни ее любовника полностью закрыта от нее… она захотела знать и это и попросила у Магомета рассказать об исламе. Он сначала отнекивался, но потом дал две тонкие книжки, ясно скачанные откуда-то с Интернета и потом сброшюрированные в частной типографии. Сказал почитать. Дарья начала читать, и ее это заинтересовало…

Лирическое отступление

Наверное, то, что можно считать предисловием к книге, нужно размещать в самом начале. Но я, с вашего позволения, размещу его здесь. Чтобы сказать всем — и тем, кто читает с удовольствием, и тем, кто презрительно фыркает: мол, без гения Ленина — Сталина описываемой мной страны не могло быть — всем вам я хочу кое-что сказать. Вполне документальное.
Россия. Одна тысяча девятьсот тринадцатый год. Какой тогда была Россия?
Давайте откроем журнал «Однако» № 150 и прочитаем пару статей, чтобы понять, какой была наша истинная страна — Российская Империя.
Из статьи Дмитрия Зыкина «Земля Николая Второго»:
…А. Е. Снесарев в книге «Военная география России» оперирует следующими данными, относящимися к началу XX века. 
Количество собранного хлеба и картофеля на одного человека в пудах: США — 79, Россия — 47,5, Германия — 35, Франция — 39. Число лошадей в тыс.: Европейская Россия — 20751, США — 19946, Германия — 4205, Великобритания — 2093, Франция — 3647. 
…Конечно, в истории есть немало примеров, когда экономический подъем той или иной страны сменялся стагнацией и даже упадком. Россия не исключение, и это дает широкий простор для тенденциозного подбора фактов. Всегда есть возможность надергать цифр кризисного периода или, напротив, воспользоваться статистикой, относящейся к нескольким наиболее успешным годам. В этом смысле полезно будет взять период 1887–1913 годов. 
Он был отнюдь не простым. Тут и сильный неурожай 1891–1892 годов, и мировой экономический кризис 1900–1903 годов, и дорогостоящая Русско-японская война, и массовые забастовки, и масштабные боевые действия во время революции 1905–1907 годов, и разгул терроризма. 
Так вот, как отмечает доктор исторических наук Л. И. Бородкин в статье «Дореволюционная индустриализация и ее интерпретации», в 1887–1913 годах средний темп промышленного роста составил 6,65%. Это выдающийся результат, но критики «старого режима» утверждают, что Россия в период правления Николая II все больше отставала от первой четверки самых развитых стран мира. Верно ли такое суждение? Чтобы ответить на этот вопрос, воспользуемся книгой «Россия и мировой бизнес: дела и судьбы. Альфред Нобель, Адольф Ротштейн, Герман Спитцер, Рудольф Дизель» под общ. ред. В. И. Бовыкина и Статистико-документальным справочником «Россия, 1913 год», подготовленным Институтом российской истории РАН. 
Действительно, накануне Первой мировой войны Россия производила промышленной продукции в 2,6 раза меньше Великобритании, в 3 раза меньше Германии, в 6,7 раза меньше США. А вот как в 1913 году распределились пять стран по долям в мировом промышленном производстве: США — 35,8%, Германия — 15,7%, Великобритания — 14,0%, Франция — 6,4%, Россия — 5,3%. 
Как видим, и здесь на фоне первой тройки отечественные показатели выглядят скромно. Но правда ли то, что Россия все больше отставала от мировых лидеров? Нет, не правда. За период 1885–1913 годов отставание России от Великобритании уменьшилось втрое, от Германии — на четверть. По абсолютным валовым показателям промышленного производства Россия почти сравнялась с Францией. 
Неудивительно, что доля России в мировом промышленном производстве, составлявшая в 1881–1885 годах 3,4%, достигла в 1913 году 5,3%. Справедливости ради надо признать, что сократить отставание от американцев не удалось. В 1896–1990 годах доля США была 30,1%, а у России — 5%, то есть на 25,5 процентного пункта меньше, а в 1913 году отставание увеличилось до 30,5 процентного пункта. Впрочем, этот упрек в адрес «царизма» относится и к трем другим странам «большой пятерки». В 1896–1900 годах доля Великобритании составляла 19,5% против 30,1% у американцев, а в 1913 году — 14,0% и 35,8% соответственно. Разрыв с 10,6 процентного пункта увеличился до 21,8 процентного пункта. Для Германии аналогичные показатели выглядят так: 16,6% против 30,1%; 15,7% и 35,8%. 
…Несмотря на убедительность этих цифр, скептики не сдаются, пытаясь закрепиться на следующей линии обороны. Признав впечатляющие успехи царской России, они утверждают, что достигнуты эти успехи в основном за счет колоссальных внешних заимствований. По теме дореволюционных долгов чего только не наговорено, вплоть до того, что «царизм» вступил в Первую мировую войну, чтобы отработать кредиты, полученные от Франции. Вообще-то здравый смысл подсказывает, что никакие долги, никакие кредиты не сравнятся с гигантскими тратами, которыми чревата война с ведущими странами мира. Но поскольку конкретные цифры бывают красноречивее слов, обратимся к справочнику «Россия 1913 год». 
Итак, наша страна в 1913 году выплатила по внешним долгам 183 млн рублей. Сравним это с общими доходами отечественного бюджета 1913 года, ведь долги выплачивают из доходов. Доходы бюджета составили в тот год 3431,2 млн рублей. Это значит, что на заграничные выплаты ушло всего-навсего 5,33% доходов бюджета. Можно ли увидеть в этом «кабальную зависимость», «слабую финансовую систему» и тому подобные признаки «загнивающего царизма»? 
Скептики выдвинут предположение: а может быть, Россия набрала огромных кредитов, из них выплачивала предыдущие кредиты, а собственные доходы были невелики? 
Проверим эту версию. Возьмем несколько статей доходов бюджета 1913 года, про которые заведомо известно, что они формировались за счет собственной экономики. Счет в миллионах рублей. 
Итак, прямые налоги — 272,5, косвенные налоги — 708,1, пошлины — 231,2, правительственные регалии — 1024,9, доходы от казенных имуществ и капиталов — 1043,7. Это не все доходные статьи, но в целом и они дадут 3280,4 млн рублей. Напомним, что заграничные платежи в тот год составили 183 млн рублей, то есть 5,58% от основных доходных статей российского бюджета. Да что и говорить, одни лишь казенные железные дороги принесли бюджету 1913 года 813,6 млн руб. Как ни крути, а никакой кабалы от иностранных кредиторов нет и в помине. Теперь обратимся к такому параметру, как производительные вложения в российские ценные бумаги (акционерное предпринимательство, железнодорожное дело, городское хозяйство, частный ипотечный кредит). Вновь воспользуемся работой Бовыкина «Финансовый капитал в России накануне Первой мировой войны». Отечественные производительные капиталовложения в российские ценные бумаги за период 1900–1908 годов составили 1149 млн рублей, иностранные вложения — 222 млн рублей, а всего — 1371 млн. Соответственно, в период 1908–1913 годов отечественные производительные капиталовложения возросли до 3005 млн рублей, а иностранные — до 964 млн. 
Эксперты, которые настаивают на том, что Россия была зависима от иностранного капитала, могут подчеркнуть, что доля «чужих» денег в капиталовложениях увеличилась. Это верно: в 1900–1908 годах она составляла 16,2%, а в 1908–1913 годах возросла до 24,4%. Но обратите внимание, что отечественные вложения в 1908–1913 годах в 2,2 раза превышали даже общий объем вложений (отечественные плюс иностранные) в предыдущий период, то есть в 1900–1908 годах. Это ли не доказательство заметного усиления мощи собственно российского капитала? 
…Согласно данным, приведенным в справочнике «Россия, 1913 год», на 100 человек сельского населения в 1905 году приходилось крупного рогатого скота 39 голов, овец и коз — 57, свиней — 11. Всего 107 голов скота на 100 человек. Прежде чем попасть в армию, крестьянский сын жил в семье, а, как мы знаем, крестьянские семьи тех времен были большими, многодетными. Это существенный момент, потому что если в семье было хотя бы пять человек (родители и трое детей), то на нее в среднем приходилось 5,4 головы скотины. 
…Профессор Б. Н. Миронов в своей фундаментальной работе «Благосостояние населения и революции в имперской России» показал, во сколько раз доходы 10% наиболее обеспеченных слоев населения превышали доходы 10% наименее обеспеченного населения в 1901–1904 годах. 
Разница оказалась невелика, всего-то в 5,8 раза. Миронов указывает еще на один красноречивый факт, который косвенно подтверждает этот тезис. Когда после известных событий произошла экспроприация частных имений, то в 36 губерниях европейской части России, где как раз и было сосредоточено значительное частное землевладение, фонд крестьянской земли увеличился лишь на 23%. Не так уж много земли было у пресловутого «класса эксплуататоров» (для сравнения — сейчас эта разница для России равна примерно 40–41 раз). 
…Труд на селе оплачивался следующим образом. В Черноземной полосе, по данным за 1911–1915 годы, в период весеннего посева в день работник получал 71 копейку, работница — 45 копеек. В Нечерноземной полосе — 95 и 57 копеек соответственно. Во время сенокоса плата повышалась до 100 и 57 копеек в Черноземье, в Нечерноземье — 119 и 70 копеек. И наконец, на уборке хлеба платили так: 112 и 74, 109 и 74 копейки. Средняя зарплата рабочих в европейской части России по всем группам производства в 1913 году составила 264 рубля в год. 
Интересная статистика по доходам дореволюционной интеллигенции приводится в работах С. В. Волкова «Интеллектуальный слой в советском обществе» и «Почему РФ еще не Россия». Оклады младших офицеров составляли 660–1260 рублей в год, старших — 1740–3900, генералов — до 7800. Кроме того, выплачивались квартирные деньги: 70–250, 150–600 и 300–2000 рублей соответственно. Земские врачи получали 1200–1500 рублей в год, фармацевты — в среднем 667,2 рубля. Профессора вузов получали не менее 2000 рублей в год, а в среднем 3–5 тыс. рублей, преподаватели средней школы с высшим образованием зарабатывали от 900 до 2500 рублей (со стажем 20 лет), без высшего образования — 750–1550 рублей. Директора гимназий — 3–4 тыс. рублей, реальных училищ — 5,2 тыс. рублей. Высшим управленцам империи платили значительно больше. Годовое содержание министров — 22 тыс. рублей, губернаторы зарабатывали 10 тыс. рублей, члены Госсовета — 18 тыс. рублей, сенаторы — 8 тыс. рублей. Особое внимание в империи уделялось состоянию железнодорожного транспорта, и зарплаты в этой сфере были особенно велики. У начальников железных дорог годовое жалованье составляло 12–15 тыс. рублей, а у чинов, контролирующих строительство железных дорог, — 11–16 тыс. рублей. 
Из другой статьи на эту же тему, Вадима Бондаря:
Так, в 1907–1913 годах население России увеличилось со 149 до 171 (по другим данным — 178,9) млн человек. Прирост происходил в основном за счет русского населения, был самым быстрым в Европе и приближался к высокому, поддерживаемому иммиграцией росту численности населения США, где число жителей составляло чуть более половины российского. 
…Среднегодовые темпы роста российской экономики опережали развитие всех других цивилизованных государств того времени, составив 8% в 1889–1899 годы и 6,25% в 1900–1913 годы. 
…Накануне Первой мировой войны по объему промышленной продукции Россия занимала пятое место в мире, в том числе по добыче нефти, вывозу древесины, производству пиломатериалов — второе, по выработке хлопчатобумажных тканей — третье, по продукции машиностроения, выпуску кокса и сахарного песка (из собственного сырья) — четвертое, по выплавке стали, производству чугуна, железной руды, цемента — пятое и т. д. Отдельно следует сказать о том, что в отличие от сегодняшнего дня согласно царскому указу экспорт сырой нефти был ограничен — с целью развития собственной промышленности — и ее львиная доля перерабатывалась внутри державы. 
…В итоге с 1894 по 1913 год русская промышленность увеличила свою производительность в четыре раза. В начале второго десятилетия прошлого века уже 63% оборудования и средств производства, используемых в промышленности, производилось внутри страны. 
В мировом сельском хозяйстве нашей стране принадлежало первое место по сбору пшеницы, ржи, ячменя, льноволокна и второе — по поголовью крупного рогатого скота, на начало 1914 года насчитывавшего порядка 47 млн голов (в 1990 году это поголовье в СССР составляло 57 млн голов, а на начало 2012 года в нынешней России — около 21 млн; для сравнения: в занимающих четвертую строчку по этому показателю США на 1 июля 2012 года оно составило 97,8 млн голов). 
Экспорт превышал импорт. Так, в 1913 году общий внешнеторговый оборот Российской империи составил 2641,4 млн рублей, из которых экспорт — 1420,9 млн и импорт — 1220,5 млн. рублей. 
В период с 1890 по 1913 год вывоз из страны возрос на 120%, тем самым подняв Россию на 6–7-ю позицию в мире по экспорту — впереди Италии и Австро-Венгрии и наравне с Голландией. На долю нашей страны в последний предвоенный год приходилось 2/5 всего мирового экспорта сельхозпродукции. 
В 1913 году продовольственные товары и сырье составили 54,7% всего российского экспорта. При этом доля готовых изделий возросла, превысив 45-процентный рубеж. Доля сырья и полуфабрикатов в экспорте современной России — более 80%. 
…Так, в интересующий нас период в промышленную сферу России было вложено 2,24 млрд рублей иностранных капиталов. На долю французского приходилось 33%, английского — 23%, германского — 20%, бельгийского — 14%, американского — 5%; остальные 5% составляли голландский, швейцарский, шведский, датский и австрийский капиталы. Особенность инвестиций иностранного капитала в русскую промышленность заключалась также в том, что западные капиталисты старались вкладывать средства преимущественно в действующие российские предприятия и объединения и в меньшей степени стремились создавать свои. Тем самым устанавливалась тесная связь между российскими и зарубежными капиталами и технологиями в сфере промышленного производства. Реинвестируя прибыли, иностранные компании, тесно связанные с русскими предприятиями, ассимилировались в России. 
…Законом от 23 июня 1912 года в Российской империи вводилось обязательное страхование рабочих от болезней и несчастных случаев. Уильям Ховард Тафт, тогдашний президент Соединенных Штатов, за два года до Первой мировой войны публично заявил в присутствии нескольких русских высокопоставленных лиц: «Ваш Император создал такое совершенное рабочее законодательство, каким ни одно демократическое государство похвастаться не может». 
Рабочий, поступив на завод, получал место в общежитии или казарме, семейные же, как правило, обеспечивались отдельной комнатой. При этом жилищные условия непрерывно улучшались. К 1913 году более половины рабочих семей в городах арендовали отдельные квартиры, причем на оплату аренды тратилось не более 20% семейного бюджета (меньше, чем в Европе и США), и работал, как правило, один глава семьи. Советский премьер А. Н. Косыгин рассказывал, что его отец, квалифицированный питерский рабочий, мог содержать на свою зарплату жену-домохозяйку и троих детей, оплачивать трехкомнатную квартиру, без излишеств, но прилично кормить и одевать-обувать семью. Теперь что касается зарплат. Согласно «Сводному бюллетеню по г. Москве за 1913 год», опубликованному статистическим отделением Московской городской управы, плата некоторых категорий рабочих (берем самую низкую планку, дальше все значительно выше) за один день составляла: столяр — 1 руб. 40 коп. — 2 руб. 40 коп.; плотник — 1 руб. 40 коп. — 2 руб. 20 коп.; каменщик — 1 руб. 40 коп. — 2 руб.; кровельщик и маляр — 1 руб. 20 коп. — 1 руб. 80 коп.; кузнец — 1 руб. 20 коп. — 1 руб. 70 коп. И наконец, самые низкооплачиваемые: поденщик (не имеющий никакой квалификации чернорабочий) — 90 коп. — 1 руб. 20 коп.; поденщица — 50 коп. — 1 руб. Что же можно было купить на эти деньги? Согласно все тому же бюллетеню, цены на отдельные продукты питания были таковы: один фунт (400 граммов) белого хлеба стоил в Москве (не самом дешевом городе и тогда) от 4 до 7 коп., ржаного — 2,5–3,5 коп.; говядины — 6–5 коп.; телятины — 10–60 коп.; свинины — 11–28 коп.; осетрины — 27 коп. — 1 руб.; сливочного масла — 40–60 коп.; сахара — 14–15 коп. Сто штук яиц обходились покупателю от 2 руб. 20 коп. до 4 руб. 20 коп. Комплексный обед в одном из лучших ресторанов Москвы «Праге» стоил 1 руб. 25 коп. На эту сумму желающему откушать в сентябре 1912 года там бы предложили: «консоме, жаркое из рябчиков, пирожки, биск раковый, расстегайчики, телятину „Букетиер“, салат, маренги-гляссе и кофе». Правда, за спиртное, например за стакан настоящего французского вина, пришлось бы доплатить еще 30 копеек. Самый дорогой модный женский костюм последней коллекции из тончайшей английской шерсти продавался в «Пассаже» за 12 рублей. 
Наконец, извечной головной боли России — чиновников, вопреки расхожему мнению, в стране было намного меньше, чем на прогрессивном Западе, не говоря о РФ. Так, например, во Франции на государственном бюджете было 500 тыс. чиновников (не считая выборных), тогда как в гораздо большей России — только 340 тыс. (с выборными). Численность чиновников современной России около 1,65 млн. Из 1000 работающих россиян 25 — чиновники. Что характерно, всем им хочется кушать, проживать, выглядеть, передвигаться и содержать близких так хорошо, как официальные доходы не всегда позволяют. Вопрос: что делать? Аналогичной была ситуация и с полицией. Накануне Первой мировой войны в России было в семь раз меньше полицейских на душу населения, чем в Англии, в пять раз меньше, чем во Франции. Впрочем, и преступность в России была значительно меньшей, чем в Западной Европе. 
Исходя из того, что сказано выше: в тысяча девятьсот тринадцатом году Российская империя была процветающей, быстро индустриализирующейся страной первого мирового эшелона, потенциальным мировым лидером, в которой быстро растущее население жило не хуже, чем в любой другой развитой стране мира. Все выдумки о беспощадной эксплуатации рабочих, крестьян, о кровавом режиме Николая Второго не более чем ложь, призванная отвлечь внимание от катастрофы, разразившейся в семнадцатом году прошлого века. А разразилась именно катастрофа. Не освобождение, не революция — а чудовищная, бесчеловечная, безумная катастрофа, сломавшая судьбу России. Трагедия, которую лишь сейчас можно как-то осмыслить — с высоты двадцатого века, с той горы, на которую мы вползли по колено в крови.
Были нерешенные вопросы? Да, были. Земельный вопрос. Еврейский вопрос. В любом крупном развитом государстве есть те или иные нерешенные вопросы, те или иные подавленные до времени социальные конфликты. Можно ли было их решить мирно? Да, конечно, можно.
Россия катастрофически проиграла двадцатый век, это надо признать. Благодаря злонамеренным и своекорыстным действиям определенных лиц, поддержанных из-за рубежа, сначала Россия была втянута в Первую мировую войну, затем напряжение военного времени вылилось в чудовищный социальный взрыв, когда озверевшие, потерявшие человеческий облик на фронте солдаты смели власть в стране. А потом все покатилось под откос. Через двадцать лет Россию и Германию стравили второй раз, в самой страшной войне, которую когда-либо видело человечество, — Великой Отечественной войне. Из этой войны, которая нам не была нужна, мы вышли, потеряв двадцать шесть миллионов человек, большую часть своей промышленности, жилого фонда, транспортных коммуникаций — страна фактически лежала в руинах. Все, что мы получили, — это горсть захудалых восточноевропейских стран, издревле нищих, которые оставались независимыми, но при этом и их надо было поднимать из руин. Ни одна геополитическая задача, стоящая перед Россией, решена в ту войну не была.
Сразу после этого у наших «союзников» возникли планы ядерного нападения на нашу страну, а когда ядерное нападение не удалось, они развязали против нас холодную войну. Но когда и этот план стал откровенно проваливаться, а сама Америка из-за перенапряжения сил оказалась на грани экономической катастрофы, настал одна тысяча девятьсот девяносто первый год. Который во многом родственен одна тысяча девятьсот семнадцатому.
Я пишу это не для того, чтобы еще раз пройтись по большевикам, не думайте. И не для того, чтобы обвинить «англичанку», которая нам гадила, гадит и гадить будет. Для того чтобы все не повторилось третий раз — симптомы уже есть, — мы должны задать себе два вопроса, и первый из них: кто виноват? И ответить на этот вопрос надо честно.
Что произошло в 1917 году? Давайте начнем с этого.
Начинать — если мы хотим ответить честно, а не получить на выходе очередную антибольшевистскую агитку — надо не с октября, а с февраля одна тысяча девятьсот семнадцатого года. Ибо крушение началось тогда. В октябре семнадцатого власть валялась на мостовой, и большевики — всего лишь те, кто поднял ее. А за несколько месяцев до этого правительство «лучших людей России» — на деле лживых и своекорыстных подонков и предателей — приказом номер один полностью разложило армию и допустило массовое вооруженное дезертирство, сдало врагу часть территории страны, разрушило экономику, допустило гиперинфляцию, остановку критически важных предприятий, дезорганизацию работы железных дорог, дефицит всего, в том числе самых необходимых продуктов питания, допустило «парад суверенитетов». Вред, причиненный «февралистами» всего за несколько месяцев, был настолько чудовищен, что сравним со злодеяниями большевиков. Совершенно не просто так многие восприняли приход большевиков как меньшее зло и сами вручили им власть в стране. Совершенно не просто так на стороне большевиков оказалось значительное число офицеров царской армии, сделавших из вооруженного сброда армию, победившую Добровольческую армию, в которой были прошедшие ад Первой мировой профессионалы.
Кто такие февралисты? Это элита. Часть — самый яркий представитель Гучков — это военно-промышленная олигархия, разбогатевшая на военных заказах и не желающая их лишаться. Царь для них был опасен: он подумывал заключить сепаратный мир с Вильгельмом и спасти тем самым и Россию, и Престол. Военно-промышленная олигархия не только была прямо заинтересована в продолжении бойни Первой мировой, но и была связана с британскими и американскими элитами, то есть являлась сборищем изменников Родине. Вторая часть «революционеров» — прозападный образованный класс — интеллигенция. Наиболее яркий представитель — профессор Милюков. Да-да, там самая интеллигенция, которая сейчас гадит в «Твиттере», бузит на Болотной, ходит маршами и требует, чтобы русских детей продавали за границу. Это она самая, за сто лет изменились только средства коммуникации — гнилая и омерзительная сущность осталась прежней. Многим ли, например, отличается «политзаключенная» Надежда Толоконникова с ее публичным развратом и кривляньями от Александры Коллонтай, которая с подругами раздевалась догола, надевала через плечо транспарант «Долой стыд!» и шла в таком виде на улицу? Многим ли отличается «радетель за народ» и карьерист адвокат Навальный от такого же «радетеля» адвоката Керенского, который одним листком бумаги умудрился разложить многомиллионную армию? Немногим. И период с февраля по октябрь семнадцатого — это период, когда «болотные» прорвались к власти. Результат, как говорится, налицо: нескольких месяцев хватило для того, чтобы страна рухнула.
Таким образом, события тысяча девятьсот семнадцатого года стали результатом не народного возмущения, не революции снизу, не восстания большевиков — они стали результатом преступного захвата власти группой антинародной военно-промышленной олигархии, поддержанной так называемым «образованным классом России» — прозападной, ненавидящей Россию и русских, интеллигенцией. Именно эти люди в несколько месяцев разрушили страну. Большевики в крушении Империи если и виноваты, то очень мало. Точка.
Что произошло в девяносто первом году?
На самом деле лица все те же, события во многом схожи, изменилось все очень мало. Вместо Первой мировой — Холодная война, которую Запад выиграть не мог и сам это признавал. Вместо военно-промышленной олигархии — сформировавшийся класс советской элиты, созревший для того, чтобы решить «проблему народной собственности», то есть прибрать ее к рукам. И интеллигенция. Совершенно та же самая интеллигенция. Ни к чему не годная, но считающая, что здесь ей недодают и недоплачивают. Ориентированная на Запад, слушающая радиоголоса. Профессионально ненавидящая и Россию, и русское общество и с радостью хватающаяся за любой неприглядный факт, чтобы пнуть, да побольнее. Искренне считающая, что «здесь ничего уже не исправить» и потому надо начать с разрушения всего, да до основания. И очень смутно представляющая, как смутно представляли это вырвавшие у Его Величества штурвал февралисты, — а что «затем»?
Девяносто первый год — это опять-таки не народное восстание, не результат экономического кризиса, не требование «свободы» со стороны народа. Это повторение Февраля, не буквальное, но все же восстание элит против их положения в обществе, поддержанное прозападной частью советской интеллигенции. Оно началось тогда, когда во власть пришел М. С. Горбачев и привел во власть группу «февралистов». Этим на доведение страны до состояния хаоса потребовалось шесть лет, но до хаоса они страну все-таки довели. Не до такого тяжелого, как в семнадцатом, войны не было. Но достаточного, чтобы разрушить страну. Б. Н. Ельцин в данном случае сыграл — пусть хуже оригинала — роль В. И. Ленина, который подобрал власть и попытался спасти все, что можно спасти. Кто сомневается, вспомните, что вопрос тогда стоял об отделении не только союзных республик, но и об автономии всех автономных областей и крупных частей РСФСР — то есть о развале СССР не на пятнадцать, а на куда большее количество кусков.
Элита, как и в семнадцатом, решала свои, конкретные задачи, и, в отличие от Февраля, ей удалось их решить практически все. Элита решала задачу собственного умножения — ей это удалось, сейчас в России больше чиновников, чем было в СССР, а ведь есть еще ставшие независимыми союзные республики. Если же подсчитать общее количество чиновников… это же ужас! Элита решала задачу приватизации собственности — она ее решила. Ведь если вдуматься, советская элита была, наверное, самой недоплачиваемой элитой в мире. У «Норникеля» тогда был не владелец — долларовый миллиардер из списка Forbes, — а всего лишь директор, и получал он, по сути, за ту же работу всего лишь зарплату, которую ему даже на «Волгу» с трудом хватало, не говоря уже о собственной стометровой яхте. Именно это: огромная и потенциально чрезвычайно дорогая собственность в сочетании с высоким уровнем ответственности советской элиты за нее — и при этом с чрезвычайно низкой рентой, которую элита получала — толкнула ее на выступление в девяносто первом. Что ж, задача перевода собственности из общенародной в частную и увеличения размера изымаемой ренты решена с блеском. Кто-то в этом сомневается?
И снова не меньшую, а подчас и большую роль в провоцировании катастрофы играет интеллигенция. Которая не получает за это ничего материального, но упорно, раз за разом тянет нас (и себя) в трясину. Ни в одной известной мне стране мира нет прослойки общества, подобной русской интеллигенции. Прослойки, сочетающей жизненную беспомощность и бесполезность с чудовищным потенциальным вредом, какой она может нанести стране.

Я пишу это для того, чтобы вы поняли: семнадцатый год не был предопределен ходом истории, как и девяносто первый. Российская Империя могла остаться существовать в семнадцатом и стать действительно мировым лидером, без ГУЛАГа и бойни Второй мировой. Можно было пройти индустриализацию, не загоняя полстраны в лагеря и не заставляя работать за миску баланды. Можно было решить и земельный вопрос, проблему аграрной перенаселенности центра страны — без всего ужаса коллективизации и раскулачивания, без гражданской войны, без голодающего Поволжья и вымирающей от голода Украины. Можно было навести порядок в стране — без сивого бреда сталинских процессов, без кровавой бойни тридцать седьмого года, когда вышедший из-под контроля НКВД объявил войну стране, уничтожая людей десятками и сотнями тысяч, без половины страны, прошедшей через лагеря и привнесшей лагерную культуру в нормальное общество. Можно было и воевать по-другому — без предателей в генеральских погонах, без сданного через неделю войны Минска, без ада Невского пятачка, где трупы лежали в несколько слоев, а немецкие пулеметчики сходили с ума, без стреляющих в спины комиссаров и атак волнами на немецкие пулеметы до последнего русского солдата. Будущее не было предопределено — ни в семнадцатом, ни в тридцать седьмом, ни в сорок первом, ни в девяносто первом. И, наверное, весь двадцатый век, горестный век нынешней изверившейся, уставшей России можно вместить в несколько горьких слов: хотели как лучше, а получилось…
Я хочу, чтобы вы понимали еще и вот что: Империя, о которой я пишу, тоже не без греха. В ней никуда, к сожалению, не делись ни интеллигенция, готовая, как бродячая собака, в любой момент больно укусить, ни военная и промышленная элита, у которой есть и свои, не совпадающие с народными интересы, ни предатели в погонах, которые всегда знают, как лучше, но никогда не предполагают, «как всегда». Но бог хранит Россию, ведь верно?

Террористы
Дорога на Гельсингфорс

К сожалению, и Дарья, и Малена были теми, кем они были: двадцатилетними на момент трагедии пустышками, видящими только то, что они хотят видеть. Они были влюблены — и поэтому не задавали относительно своих кавалеров тех вопросов, которые стоило бы задать. И они не были сотрудницами спецслужб, иначе бы увидели то, что надо было видеть. Например, скачанные и сброшюрированные книжечки, содержащие комментарии об Исламе, были запрещены, так как содержали экстремистские высказывания. Оба молодых человека, особенно Магомет, очень неохотно выходили с девушками в свет и боялись посещать те места, где были солдаты и моряки. Их можно было понять: у тех же «морских котиков», диверсантов фотографическая память на лица и кто-то мог вспомнить Магомета. Правда, у него тогда была борода, но была еще и приписка под портретом: «Особо опасен. Взять живым или мертвым». Ему было не двадцать пять, а двадцать девять лет. И он был не сыном шахского полковника, который был растерзан разъяренной фанатичной толпой на стадионе, а сыном судьи шариатского суда. Сам судья скрыться не смог, привычка записывать вынесение смертных приговоров на видео для последующей трансляции по телевидению его подвела. Оценив представленные доказательства, военный трибунал признал «богослова» виновным в многочисленных убийствах, совершенных в составе организованной преступной группы «Армия Махди», и приговорил к смертной казни через повешение. Сын сначала мстил за отца, совершая террористические акты против русских, а потом ему удалось легализоваться по документам сына человека, которого убил его отец, и попасть в Санкт-Петербург. Сюда он приехал со вполне конкретной целью — убить Его Императорское Величество.
А девушки… тут надо сказать еще кое-что, что поможет прояснить ситуацию и понять, почему две красивые девушки, вместо того чтобы устроить себе выгодные партии и блистать в свете, «повелись на плохое». Примерно с 1870-х годов, с той поры, когда разночинцы убили Его Величество Александра II Освободителя и сын его Александр III развернул беспощадный полицейский террор и провокацию против разночинцев, в обществе сложился класс образованных людей, который все это время, все полтора века, вел войну против государства и Престола, готовый поддержать любые начинания его противников. Когда в пятом году русские моряки умирали в Желтом море, петербургские студенты слали поздравительные телеграммы… японскому микадо. Начиная с того момента, как в России появилась массовая, регулярная пресса, значительную ее часть составляли издания, которые не информировали читателя о происходящем в России и мире, а ставили задачу изобличить Престол, правительство, русское общество в как можно большем количестве смертных грехов. Когда в нулевых, в десятых, в двадцатых годах прошлого века по стране катился вал террора — в террористах были отнюдь не выходцы из рабоче-крестьянской среды. Тот же П. А. Кропоткин, один из основателей анархизма, был ни много ни мало князем! Точно так же и в «отрицательной среде» было немало детей высших чиновников, крупных купцов, дворян, предпочитающих нормальной жизни «уход в террор». И сейчас — та же Дарья… Любая любящая женщина очень проницательна, и, конечно, она, несмотря на свои девятнадцать лет, не могла не понимать, что с ее возлюбленным что-то неладно, и скорее всего, он исламский экстремист, а возможно, и террорист — то есть тот, кто восстал против Государства и Престола. Но… с детства она слышала, как отец в выходные ругает министра юстиции, товарища министра юстиции, судебных… иногда и Государю Императору доставалось, что они все делают не так и Россия их стараниями идет прямиком к пропасти. Но вакация заканчивалась, и отец возвращался на работу, где продолжал работать на этих «идиотов, олухов и кретинов», получая жалованье и надеясь на повышение. Так что к тому, что с режимом надо бороться, она была готова. И в отличие от отца Магомет был честным, он был намного больше мужчиной, ведь он не ограничивался приватными разговорами, он что-то делал. И потому Дарья любила его еще больше, ведь в этом возрасте все молодые люди очень чувствительны к лицемерию и лжи…

Девушки не были предусмотрены планом, но если они есть, то почему бы нет? Ни один из них — ни он сам, ни его друг Рафак — ничего не испытывал к этим шлюхам. Они были неверными, то есть проститутками, рабынями, которых можно и нужно было использовать для своих целей. Эти дуры поселили их в самом центре города, кормили, одевали, ублажали каждую ночь — а Дарья даже помогла провезти в город смертника, сама того не подозревая. Теперь касас был сделан.
Рафак — он больше года назад устроился работать на верфи и потому имел пропуск — бросился бежать одним из первых, когда грохнул взрыв и в здании конторы верфей ударной волной разом выдавило всю витрину и повалил дым. Изображая панику, он выскочил на стоянку… Магомет был уже наготове, он подал автомобиль к самому выезду, это был небольшой «БМВ», неприметный, но мощный седан, ходко взявший с места.
— Сделал? — коротко спросил Магомет, правя машиной.
— Бисмилля… — Рафак, который контролировал смертника до самого последнего момента, сделал вуду, ритуальное омывание сухими ладонями. — Мы повергли тирана. Аллах дал нам эту истишхад, значит, мы на правде…
— Что ты видел? — Магомет был лидером, более недоверчивым и разумным.
— Саламбек был у здания конторы. Началась стрельба. Тагута втащили внутрь, и тут Саламбек принял свою шахаду. Я видел, как вывалилось стекло и пошел дым.
Магомет нехотя кивнул… все было слишком просто… как-то даже странно. Несколько раз его посещало странное чувство… как под ложечкой сосет. Один раз он ночью вскочил и бросился бежать, сам не зная с чего… а утром дом окружили казаки, его даже потом проверяли, не продался ли. Его ни разу не остановили, не проверили документы… все было до безумия просто. Несколько раз ему казалось, что за ним следят, но ни разу, проверяясь, он никого не заметил. И все же ему было не по себе. Но если был взрыв, да такой, что  стекло полетело… если кого-то не убило осколками, его убило перепадом давления… это не менее опасно, чем осколки. Контузия легких, отек — и все кончено. Он сам подкладывал бомбы не раз и не два и знал, что говорит.
— Этот… мугаффаль не подвел, — сказал Рафак, — пусть Аллах пошлет награду и ему.
Магомет коротко и сильно толкнул его в бок:
— Какую награду может послать Аллах кяффиру, кроме пламени? Думай, что говоришь!
— Прости, брат. Сказал не подумав…
Машина уже мчалась по Радиусу — так называлось скоростное бетонное кольцо с огромным мостом, под которым могли проходить боевые корабли. Этот мост был неразводным, и он соединял две части города двадцать четыре часа в сутки.
Навстречу промчались две скорые…
— Аллах да пребудет с нашим братом Саламбеком!
— Аллаху Акбар! Если даже Тагут останется жив, он все равно узнает, что такое страх. Мы показали ему, что рука мстителей, направляемая самим Аллахом, покарает его, как бы он ни прятался от кары…
На самом деле Магомет так не думал. Он знал, что убийство Его Величества вызовет среди русских волну ненависти и мести. Что будут убиты многие из тех, кого он знал. Что рано или поздно настигнут и убьют его самого… За генералом Тимуром охотились больше десяти лет и все-таки настигли и убили, затравили как волка. Но он знал и другое — что чем больше крови будет между неверными и правоверными, между русскими, персами и арабами, тем скорее русский сапог перестанет топтать землю, по которой ступала нога самого Пророка. Тем скорее Русня уйдет с земель, которые ей никогда не принадлежали, и тем быстрее восстановится Исламский Халифат — страна, где будут поклоняться Аллаху, а не Тагуту. 
Чем больше прольется крови — тем лучше… 
— Что делать с этими проститутками? — спросил Рафак. — Я бы свою трахнул напоследок…
Магомет покачал головой:
— Иногда мне кажется, что ты плохой мусульманин, Рафак. Ты испытываешь терпение Аллаха, скажу я тебе. Не думай, что, если ты встал на джихад, Аллах не накажет тебя за те мерзкие слова и помыслы, какие есть в твоей голове. Разве ты не боишься, что, когда предстанешь перед Аллахом, он спросит тебя: «Рафак, ты сражался за меня или просто творил беззаконие себе в угоду?» И что ты ему тогда ответишь?
Магомет умел говорить хорошо. Образно, страстно, подбирая именно те слова, которые нужно. Маленьким он слушал, как гневно и страстно говорит его отец. Результатом этих речей стали восемьсот тысяч зверски убитых, растерзанных людей за два месяца, начиная от военных и заканчивая младенцами, не меньшее количество раненых и искалеченных, обезумевшая от пролитой крови, разоренная, как после нашествия вражеских полчищ, страна. Но это его не остановило — и теперь он делал все, чтобы то же самое было в стране русских — ненавистной Иттихад-е-Руси.
— Прости, брат… — сказал Рафак, — я и в самом деле впал в грех и возгордился. Воин джихада должен быть скромным…
— Вот теперь твоими устами говорит сам Аллах…

От сессии до сессии живут студенты весело — так что и Дарья, и Малена были дома. С утра они вяло позанимались какими-то науками, Дарья добила наконец-то реферат, на которым корпела три дня, — реферат, посвященный вкладу выдающегося русского юриста А. Ф. Кони в юриспруденцию. И сейчас они курили кальян на кухне и переговаривались за жизнь…
— Мала… — Дарья задержала дыхание, наслаждаясь очищенным от смолы дымом наргиле, в который она подмешала «марихуану мужских растений», которую достал для нее Магомет, — я вот думаю, зачем мы навязываем этим людям свои правила жизни, а…
— Ты про что? — Малена закашлялась, вдохнув много.
— Про Восток. Это же понятно, что они не такие как мы, да? Зачем мы туда идем? Зачем мы заставляем жить по-нашему? Пусть они живут как хотят.
Если бы Дарья видела некоторые зарисовки на тему «Тегеран, 2002 год», то, наверное, не была бы столь наивна. Например, бывший футбольный стадион, заваленный трупами. Двое из военных врачей, которым поручили очистить стадион, захоронив убитых как положено, умерли, не перенеся того, чему пришлось быть свидетелем: один застрелился, у другого в ту же ночь не выдержало сердце. Офицер пионерных саперных частей, чья штурмовая гаубица первой прорвалась к площади Парадов, поседел за одну ночь и оставил армию. Двое спецназовцев, увидевших горку отрубленных детских рук на крыльце школы, потом не взяли ни одного пленного, потому что поклялись в этом на крыльце той самой школы. Да, они другие, и они хотят жить совсем по-другому: с горами трупов под заунывное пение муэдзина. Но сможем ли мы, живя рядом с этим, оставаться самими собой? Вот в чем вопрос. 
— Ты о чем? Они же дикари, — хохотнула Малена, — варвары. Какая у них может быть свобода, а? Они не понимают, что такое свобода.
Дарье это не понравилось, и тут проявилась разница между двумя подругами, русской и полькой. Дарья была русской и потому инстинктивно сочувствовала всем слабым, малым, неспособным самостоятельно дорасти до цивилизации — в том числе и тогда, когда сочувствовать им отнюдь не стоило. Для русского, куда бы он ни приходил, местный всегда был младшим братом, а не рабом. Это потом, когда добро было не оценено, могла начаться война, но изначально русские всегда шли с миром. Русские, православные — инстинктивно добрые, этим они отличаются от европейцев и католиков, для которых уничтожение себе подобных часто есть акт почти механический. Для русского все люди — братья. Малена, католичка совершенно европейского воспитания, думала совершенно другое, и между положением ее Польши, «оккупированной» Российской Империей, и положением той же Персии или Афганистана она видела большую разницу. Польша была европейской, цивилизованной страной, захваченной русскими варварами, что в понимании Малены было преступлением против основ мироздания. Персия или Афганистан были землями варваров, которые должны быть оккупированы просто по определению, и ничего такого в этом нет.
— Не понимают? — переспросила Дарья. — А как же Рафак, с которым ты трахаешься? Он тоже не знает, что такое свобода?
— Да брось, подружка, — расслабленно сказала Малена, — не с этими же козлами. Это только для здоровья…
В этот момент на Петропавловской ударила пушка. Дарья недоуменно посмотрела на часы — не полдень.
Пушка ударила еще раз.
— Что-то произошло… — сказала Дарья. Дурное предчувствие вползало в душу.
Пушка ударила еще раз. Она протянула руку к пульту и включила маленький кухонный телевизор…

Магомет и Рафак вернулись через полчаса. Дарья встретила их в прихожей, надеясь по первому же вопросу понять, что произошло. Но тут и вопросов задавать не требовалось — с первого же взгляда, по горящим глазам Магомета, по Рафаку, который едва ли не подпрыгивал от радости, она все поняла. Шагнула назад, в гостиную, побледнев и прикрыв рот рукой…
Они убили Государя. Они — цареубийцы!
К Его Величеству Дарья относилась негативно, но душителем свободы его почему-то не считала. Ей было чисто по-женски неприятно и обидно то, как Его Величество поступает с женщинами, как открыто разрушил семью, потом жил в морганатическом браке с какой-то персиянкой, потом вернул себе жену, но в то же время имеет любовниц и не скрывает этого… Какая женщина не возмутилась бы при виде этого? С другой стороны, как и все женщины Империи от пятнадцати и до сорока лет, она была тайно влюблена в Государя и не сказала бы «нет», если бы представилась возможность стать одной из его пассий… хотя она сама не хотела себе в этом признаваться. Его Величество тоже был настоящим мужчиной… он воевал лично и был ранен, он сохранял ледяное спокойствие, сидя в зале Думы, когда больше половины зала его освистывало. Один раз он, безоружный и без видимой охраны, вышел к митингующим, хулиганствующим, перекрывшим дорогу его кортежу — и после нескольких его слов митингующие расступились, а хулиганы унялись. Да, она была против самодержавия как такового, но сердцем понимала, что вот этот человек, чей портрет в десантной форме (его собственной) с Георгиевским крестом висит в Пулковском аэропорту, — что этот человек хранит Россию. И убив Его Величество, Магомет с Рафаком объявили войну не власти — они объявили войну большей части страны, бросили вызов людям, навсегда отрезав себя от нормальной жизни. Они совершили непоправимое. И дальше нет ничего, кроме кошмара, как в том фильме «Цареубийцы», про группу революционеров во главе с Софьей Перовской, которые убили царя.
Магомет прошел в комнату молча, толкнув ее. Достал сумку, начал собирать вещи. Дарья с ужасом смотрела на него.
— Что вы сделали… Господи, зачем вы это сделали…
Рафак цинично хихикнул. Магомет бросил вещи, схватил ее за руку:
— Пошли.
— Но…
Он втащил ее в ванную и наградил хлесткой пощечиной. Дарья взвизгнула: никто — ни отец, ни мать — не смел бить ее (может, и напрасно), попыталась ударить его в ответ, но он перехватил ее руку и несколько раз с силой ударил ее по щекам. Она прижалась к стене, чтобы не упасть, с ужасом глядя на него.
— Перестань поминать при мне своего бога, — спокойно сказал Магомет, — это мне надоело. Ваш бог не мог и не может помочь моему народу. Ваш бог проповедует слабость и покорность угнетателям. Для меня нет такого бога. Поняла?
— Но зачем? — пролепетала Дарья.
— Зачем? А ты думаешь, можно было как-то по-другому? Нас называют террористами, но этот человек — больший убийца, чем любой из нас. Когда народ Персии восстал против тирана и сверг его, чтобы установить на земле Персии Шариат Аллаха, этот человек послал тысячи злобных псов для того, чтобы разорвать на части мой народ и его стремление к свободе! Он приказывал убивать — и приказы исполнялись. Тысячи детей убиты по его приказу. Как еще я и мой народ можем противостоять оккупации?
Во время операции «Шторм» — взятия Тегерана, — по данным разведки, погибло до двадцати тысяч террористов и фанатиков и около восьмисот русских солдат. На одном только футбольном стадионе нашли тридцать тысяч тел людей, убитых и растерзанных по приказу новой власти, а потом закопанных во рвах, выкопанных экскаватором. Об этом экстремисты предпочитали не упоминать. 
— Но… разве можно так? Ты же…
Магомет поглядел прямо ей в глаза:
— А как? Как достучаться?
Дарья не ответила.
— Я не виню тебя. Ты дочь своего народа. Я — сын своего. Когда-нибудь, когда каждый из нас будет жить на своей земле, в своем доме, это не нужно будет делать. Но пока идет война. Я попрошу кое-что у тебя в последний раз.
— Что? — безразличным тоном спросила Дарья.
— Ты говорила, что у вас есть домик и яхта.
— Да… на побережье. А что?
— Поможешь мне добраться до него, ладно? Я возьму твою яхту… мы с Рафаком возьмем. Если мы попадемся, ни один из нас не расскажет про вас, ясно? Мы будем молчать.
— Хорошо… — так же безразлично сказала Дарья.
Магомет взял ее за подбородок, чтобы она смотрела прямо ему в глаза:
— Эй. Ты же сама говорила, что история зашла в тупик. Мы пытаемся вытолкнуть ее из тупика. Но история питается только кровью. Ты должна это понимать. Это не убийство, это просто исторический процесс.
— Да… — сказала Дарья и почему-то заплакала.

Город уже перекрыли.
Даже в обычном состоянии Санкт-Петербург был надежно прикрыт, в частности на каждой крупной магистрали можно было увидеть огромные ажурные прямоугольные арки. На них давали информацию о том, который час, о погоде и о пробках впереди, но мало кто знал, что эти арки были частью системы «Барьер». Совершенно секретная полицейская система слежения, она регистрировала номерные знаки автомобилей, распознавала их, причем все до единого и даже в ночное время, а также распознавала лица водителя и переднего пассажира. Делать это было довольно просто — многие как раз и смотрели на арку, чтобы узнать, нет ли впереди пробки и какая будет завтра погода. С началом эксплуатации этой системы почти до нуля упало количество угонов: угонщики не успевали понять, что происходит, как их брали тепленькими с угнанной машиной. Стало почти невозможно скрываться: система сравнивала полученные данные со списком разыскиваемых машин и давала сигнал тревоги. Но дело было в том, что и Магомет, и Рафак числились мертвыми, в системе их не было. Кроме того… два парня и две девушки, машина с местным номером, да еще довольно дорогая. И Магомет не был похож на араба, он был типичным персом с белой кожей и европейскими чертами лица. Арием.
На блокпосту поднятый по тревоге казак наклонился к окну «Даймлер-Бенц купе»… Хороша машинка. И краля хороша. Правда, грустная почему-то, наверное, с хахалем своим поцапались. Вот на заднем сиденье все нормально…
— Документы, документы на машину…
Дарья протянула документы. Поскольку водительские удостоверения выдавало подразделение, организационно относящееся к Минюсту, отец устроил ей «спецсерию». Официально она установлена не была, но по факту все знали, что такие-то и такие-то префиксы трогать не стоит, могут быть неприятности…
— Что произошло? — нервно спросила Дарья.
Казак возвратил документы.
— Ничего, барышня. Можете следовать…
На заднем сиденье Рафак лапал Малену, и та не особо и сопротивлялась…

По знакомой дороге она быстро добралась до дач. Сосновый лес подходил к самому урезу воды, домики были поставлены прямо посреди деревьев, от янтарного балтийского пляжа шли подмостки, около которых покачивались яхты и катера. Семья Дарьи была достаточно богата, чтобы позволить себе и дачу в таком месте, и яхту — двенадцатиметровую, с дизельным двигателем. Все это Дарья считала само собой разумеющимся, как то, что воздухом можно дышать, а воду — пить.
Она остановила «Даймлер-Бенц» под навесом, примыкающим к дому. Дом был грубоватым, прибалтийской архитектуры, не из оцилиндрованного бревна, а из бруса. Никто и не подумал засыпать здесь дорожки песком — просто к воде шла натоптанная тропинка. Они вышли из машины и вчетвером пошли к пристани.
Яхта была на месте — отец даже не доставал ее из воды на зиму, стальной, а не фибергласовый корпус. Когда они были у яхты, из леса по ним открыли огонь.
Дарья была у самой яхты, когда услышала за спиной что-то вроде влажного шлепка, какой издает кус вырезки, когда бросаешь его на разделочную доску. И что-то упало. Она повернулась и увидела, как Малена падает в воду… и как будто какая-то розовая взвесь у головы… как стоп-кадр в кино, неожиданный и страшный. У самых ног на ступеньках лежал Магомет. Сделать единственное, что могло спасти ей жизнь, — прыгнуть в воду она не догадалась, и следующая пуля попала в нее.
Она упала… было как-то странно, боли не было, но перед глазами темнота… Абсолютная темнота, как будто телевизор выключили. Но звук был… она слышала, как тяжело ворочается под пристанью вода, шлепая о бетонные столбы и о борт яхты.
Потом она услышала скрипучие шаги по дереву. Шаги приближались.
— Готовы. Все четверо.
— А нырять кто будет, а? Козел.
— Ну откуда я знал, что она так упадет…
— Идиот. Посмотри, на яхте багор, наверное, есть…
Еще шаги.
— Ну? — Голос скрипучий, странно знакомый.
— Готовы. Все четверо, господин полковник. Только вон эту шалаву достать осталось.
— Язык укороти. Дима, сходи, там, у дома, булыжники есть хорошие, притащи несколько штук. Проволока у меня в машине.
— А с машиной что делать? Тоже утопить?
— Идиот! Отгонишь на свалку и оставишь. Не засветись только.
— Есть…
— Яхту потом поставите здесь же. Приберетесь как следует…
И тут Дарья вспомнила, где она слышала этот уверенный, чуть скрипучий голос. Это был один из друзей ее отца. Он не раз и не два бывал у них дома на званых вечерах. А звали его…
Но имя Дарья вспомнить не успела. Потому что умерла.

Кронштадт
Несколько дней спустя

Схваченный живым покуситель по-прежнему содержался на гауптвахте Кронштадта. У здания заняла позиции полурота морской пехоты. У входа в здание мешками был обложен крупнокалиберный пулемет, на крышах занимали позиции снайперы и расчеты ракетных установок. Ждали непонятно чего…
— Оружие, господин адмирал, — смущаясь, сказал морской пехотинец, лейтенант по Адмиралтейству на КП на первом этаже, — приказано сдавать всем.
Я молча поднял руки, чтобы меня обыскали. Оружия у меня сегодня не было — и тому была причина.
— Гаврилов. Проводи.
— Есть!
Всех, кто был на гауптвахте, отпустили, сократив сроки наказания, у кого-то сегодня был счастливый день. Оставлять было нельзя: попади этот урод в камеру с моряками — и его просто разорвут на части. А попасть можно разными путями… кто-нибудь из комендантской роты забудет закрыть замок — и привет. И причины этому могут быть самые разные…
На втором этаже было два поста. Коридор перекрывали щиты, какие тут появились еще со времен матросских мятежей, они позволяли превратить каждый этаж здания в неприступную крепость. В бойнице зловеще чернел значок пулеметного ствола.
Я предъявил документы. Затем еще раз…
— Извините, господин адмирал.
Я молча поднял руки. Меня снова обыскали — все делалось правильно, как и должно было быть. Нельзя пенять на усердие нижним чинам, выполняющим приказ, разгильдяйство куда опаснее чрезмерного усердия.
— Можно?
— Да, Ваше Высокопревосходительство.
Я заглянул в глазок. Ну конечно. Разночинская тварь. Вытянутое, лошадиное лицо, горбатый нос, черная вмятина от дужки очков на носу. Синяки, черные, желтые, пластыри и повязки. Как это существо вообще смогло покуситься на Его Величество… Остается надеяться, что это все-таки не еврей, — иначе могут быть погромы…
— Ест?
— Да, поел немного.
— Проверяйте все, что ему приносят. Еду, питье. Пусть тот, кто это принес, сам попробует все, что принес.
— Есть.
— Воду тоже проверяйте. Пусть и в закрытых бутылках. Хлеб — только нарезанный тонкими ломтями.
— Есть.
Я обернулся к своему провожатому:
— Гаврилов. Верно…
— Верно, Ваше Высокопревосходительство. Мичман.
— Войдете за мной. Будете присутствовать.
— Э… Ваше Высокопревосходительство, а допуск?
— Под мою ответственность. Скрывать уже нечего… доскрывались. К тому же вы мне нужны не как понятой, а как охранник.
— Ваше Высокопревосходительство, да пусть только…
— Вы не поняли, мичман. Вы будете охранять не меня от задержанного, а задержанного от меня. Николай Александрович был мне другом с пяти лет, у меня не было ни братьев, ни сестер… родители погибли. А он был. Поэтому, если я не сдержусь, приказываю уберечь задержанного от моих рук, хотя бы и силой. Приказ ясен?
— Ясен. Только…
— Что — «только»?
— Прошу освободить меня от этого приказа, Ваше Высокопревосходительство.
— В чем дело?
— В двенадцатом, на празднованиях… я замещал пост гвардейцев. Моя дама сердца… очень хотела посмотреть дворец. Ее Величество увидела Наташу… пригласила ее на чай в малую гостиную… прислала нам подарок на свадьбу… я тоже могу не сдержаться, Ваше Высокопревосходительство. Я не железный. Пусть кто-то из второй роты подежурит. Я сейчас скажу…
А я — железный? 

Задержанного достаточно сильно потоптали, но костей не поломали. Наверное, и поломали бы, если бы не отбили вовремя.
Я подвинул стул, заметив, что надо бы кому-то распорядиться о замене мебели: взяли откуда-то из бистро, пластиковую, если умело разломать, можно получить предметы с острыми краями. Посмотрел задержанному в глаза:
— Добрый день, Серебрянский. Поговорим?
Исламский экстремист — а я достаточно имел с ними дело — молчал бы как мертвый, даже если бы его принялись тут резать на куски. Конечно, там не все такие, разные попадаются, но и таких достаточно. А этот… нет, этот молчать не будет. Этот и до меня попробует донести свою кровавую правду, ради которой он убил человека, а готов был убить миллионы. Точнее, участвовал в убийстве человека, хотя готов был убить и сам. Этот молчать не будет, не та масть…
Интересно, почему те, кто несет правду всем людям на земле, обязательно заканчивают убийством? Почему так происходит? 
— Мне не о чем с вами говорить. Я все скажу на суде.
— Кто сказал, что вам положен суд? Вы террорист и государственный изменник, покуситель на Высочайшую особу, вам положен военный трибунал.
— Значит, скажу на трибунале.
— Кто сказал, что кто-то будет вас там слушать?
Серебрянский — данные его удалось установить довольно быстро — посмотрел на меня, но ничего не сказал. Разночинец, как есть разночинец. Он будет нести свою правду, даже если она никому не нужна и неинтересна.
— У вас есть дети, Серебрянский?
Покуситель обжег меня взглядом:
— Что, и их повесите?
Несмотря на тяжесть ситуации, мне вдруг захотелось рассмеяться. Я едва сдержался.
— Повесим? За кого вы нас принимаете, Серебрянский? Не равняйте нас с вами и вашими дружками. Сын да не понесет греха отца — не помните, откуда это? Мы отомстим вам по-другому. Мы устроим ваших детей в самые лучшие дома призрения, если они еще малы. А потом мы устроим их в лучшие учебные заведения за государственный счет. Для мальчика мы подберем лучшее суворовское, нахимовское или реальное училище, может быть, поможем поступить в университет, если он проявит способности. Девочку постараемся устроить в Смольный. Мы сделаем все, чтобы они выросли нормальными, уважаемыми людьми с нормальными, человеческими чувствами, чтобы они любили Родину, чтобы они честно трудились и обзавелись семьями, чтобы у них родились дети. Если мы найдем ваших детей — обещаю, что я лично прослежу за их судьбой, за тем, чтобы они стали нормальными людьми, а не такими, как вы. И чтобы они устыдились своего отца и того, что он совершил. Это и будет самой страшной местью вам, Серебрянский. Не будет по-вашему. Никогда не будет. Так есть у вас дети?
— Нет.
— Здорово. Вам сколько лет?
— А что?
— Да ничего. Я знаю, что вам тридцать один. Поздновато для того, чтобы обзаводиться детьми. Хотя я слышал, революционеры вообще в свальном грехе живут. Это так?
Серебрянский не ответил.
— А вот у Николая Александровича Романова дети были. Пятеро детей. Он был нормальным человеком, не таким, как вы. Всю свою сознательную жизнь он помнил о долге и никогда не уклонялся от него. Его ноша была тяжела, но он нес ее до конца, не жаловался и никогда не пытался переложить ее на других. Если к вам придет его сын — просто сын, не Наследник, — и спросит, за что вы убили его отца, что вы ему ответите?
— Мне не нужно прощение! — взвился Серебрянский. Он выглядел бы смешно и глупо, если бы не было так страшно то, что он совершил.
— А никто и не говорит о прощении. Не думайте, что все будет так, как сто лет назад. За эти сто лет мы озверели, Серебрянский. Мы готовы рвать зубами, брать кровь за кровь, наши души отягощены злом не меньше, чем ваши. Но скажите все-таки мне: за что? Просто — за что?
— Монархия должна пасть.
— Почему?
— А вы не понимаете?
— Нет.
Теперь в глаза мне смотрел Серебрянский — так же, как до этого я смотрел в его глаза.
— Да… вы не понимаете.
— А что я должен понимать? Вы приходите к людям и говорите, что власть несправедлива. Но когда люди гонят вас — вы приходите с оружием и убиваете. Я хорошо изучал историю, Серебрянский. Я помню, что такое эсеры. Сначала они убивали чиновников Империи. Но потом нашелся самый страшный среди эсеров, этакий крысиный король. И он перешел на сторону государства и перебил всех эсеров, как крыс. Вам не страшно, Серебрянский? В конечном итоге кто-то перестает верить в ваши идиотские бредни и переходит на нашу сторону. И начинает истреблять вас, отнюдь не нашими методами. Без суда, без следствия. В пригородах дачники до сих пор находят безымянные могилы. С дыркой в черепе.
— Вот потому монархия и должна пасть! Вы даже не понимаете, за что вас так ненавидят! Вы готовы оболгать и извратить все, что против вас! Вы короли провокаций и террора, вы ведете войну против собственной страны, собственного народа! Ради ваших богатств вы готовы перебить половину населения страны! Но все равно народ нельзя обманывать долго! Народ восстанет и сметет вас! Сметет!
Господи… да он сумасшедший. Сумасшедший. 
Серебрянский кричал что-то еще, брызгал слюной… а у меня внезапно отключился слух и заболела голова. Так бывает… последствия старой контузии еще в Тегеране. Просто недолечился, и, как получается, зря.
Он брызгал слюной — а я думал. Неужели вот это жалкое существо, не оставившее после себя ничего, кроме трупа, всерьез? Какие богатства? Кто думает о богатстве? Мои дела совсем не в порядке, привести их в порядок некому и некогда, потому что с двадцати лет я на передовой. На невидимой передовой, на фронте тайной войны, которая с девяносто второго так и не утихала, прорываясь то тут, то там кровавыми протуберанцами. Какое богатство, о чем это существо вообще говорит? Человек, которого он убил, Николай, носил свою форму до тех пор, пока кто-то, его супруга или одна из его многочисленных дам сердца, не выбрасывала ее и не заказывала новую. Ему было наплевать на то, что форма старая и поношенная, он просто не думал об этом, потому что думать было некогда. Он вообще никогда сам не заказывал себе новую одежду. О чем это существо вообще?
— Вы меня не слушаете?
Слух вернулся. Серебрянский смотрел на меня с какой-то обидой.
— Правильно, вам наплевать. Вы живете без памяти, вы умеете забывать тех, кого убили ваши деды. Но мы — все помним…
О Аллах… 
В шестьсот восьмидесятом году от Рождества Христова (десятого мухаррама шестьдесят первого года по Лунной Хиджре) в битве при Кербеле погиб имам Хусейн ибн Али, внук пророка Мухаммеда. Его гибель стала прологом к расколу мусульманской уммы на суннитов и шиитов и долгой, с тех пор так и не затихшей вражды. Сам имам Хусейн погиб от почти шестидесяти ранений, его голову доставили отрезанной во дворец его злейшего врага Язида на блюде, и он бил по ней палкой. Это зверское убийство для шиитов произошло как будто только вчера, шиитская община продолжает мстить живым за давно умерших, причем злейшими врагами для них являются такие же мусульмане, только шииты. Шииты с детства учат своих детей лгать точно так же, как мы учим детей говорить правду, каждый шиит стремится к мученической смерти и перед этим убить как можно больше людей во имя своей безумной веры. В день, когда умер имам Хусейн, они выходят на улицы в черном и бьют себя в грудь, а потом наносят себе кровавые раны ножами и короткими мечами… Мы запретили это делать в крупных городах, но в сельской местности за всеми не уследишь. А сейчас передо мной сидел даже не безумный идиот… а опасный фанатик, ослепленный своей безумной верой и не желающий ничего слышать. Такой же, как эти шииты. Его надо было убить как можно быстрее, как бешеную собаку, чтобы она не успела никого покусать… но сначала надо попытаться понять. Как этот урод оказался там, где оказался? Как никто не обратил внимания на явно нездорового человека?
— А знаете, — сказал я, — не вы убили Его Величество. Вы не смогли это сделать. Вы промахнулись.
Надо было видеть, что произошло с этим уродом. Он вытаращил глаза, задышал как загнанная лошадь.
— Вы лжете!
— Нет. Хотите взглянуть?
Я начал доставать телефон.
— Ваше Высокопревосходительство…
Морской пехотинец, стоявший позади меня, положил руку на плечо.
— Все нормально. Это всего лишь телефон.
Я купил его для того, чтобы сделать записи оперативной съемки. Отличные сейчас телефоны делают — считай, синематограф в кармане.
— Извольте полюбоваться…
Жадно вцепившись глазами в экран, Серебрянский досмотрел ролик до конца.
— Что… что это такое?
— Это? Дело рук ваших. Точнее… не совсем ваших, но и вы приложили к этому руку. Вы ничтожество, Серебрянский. Неужели вы думали, что сможете поразить движущуюся цель с двухсот с лишним метров — даже из «маузера»? Это даже я не факт, что сделаю, по крайней мере в такой обстановке не рискну. А вы… Вас просто использовали, Серебрянский. Использовали как дурака — кто-то очень умный. И знающий, как работает система безопасности. Ваши выстрелы были всего лишь выстрелом стартового пистолета. Как в синематографе хлопает хлопушка, кто-то кричит «Мотор!» — и съемки начинаются. Вы выстрелили. В соответствии с правилами охрана в этом случае должна немедленно переместить охраняемое лицо в безопасное место, в закрытое помещение. Именно это и было сделано: ближайшим закрытым помещением оказались конторы верфи. Его Величество втащили туда… вы даже не попали ни разу. Вместе с ними вбежало еще много людей, создалась паника. Там были установлены детекторы металла. В нормальной ситуации стоило аппарату зазвенеть — и человека, на которого прошла реакция, конечно, не впустили бы внутрь. Но тут кого только не было… у охраны полно оружия, у кого-то связка ключей в кармане, телефон в стальном корпусе, массивные часы. В итоге получилось так, что никакого досмотра не было. И каким-то образом в холл удалось просочиться шахиду. Смертнику. У него был пояс — как мы установили, полкилограмма взрывчатки. И пара килограммов керамических готовых поражающих элементов. Он все равно бы не прошел контроль, его выдали бы провода, их никак не сделать неметаллическими. Или батарея питания. Но благодаря вам он прошел. И подорвался. Это был исламский экстремист, смертник. Ничего общего не имеющий с вашей борьбой. Ненавидящий вас и готовый вас убить. Знаете… ваша классовая теория о том, что существует класс рабочих, класс крестьян, класс буржуазии, для них и яйца выеденного не стоит. Для них нет классов, нет правды, нет справедливости. Даже нет врагов и друзей. Для них есть только свои и чужие. И ничего, кроме этого. Если дать им волю, они убьют всех нас. Угнетаемых, угнетателей, им без разницы. Всех, Серебрянский. Они убьют всех. Потому что мы для них чужие. И то, что произошло, для них не революционный акт, не надейтесь. Для них это кровавая месть. Так кто, Серебрянский? Кто провел вас на заводскую территорию? Кто дал вам пистолет? Скажите, пока еще не поздно.
— Это месть за то, что вы делаете. Пусть так.
— Что?!
— Вы слышали. Придя в Персию, вы лишили крестьян земли, согнали их в города и заставили работать…
Я поднялся со стула.
— Все, хватит.
— Правда глаза колет?
— Нет, не хочу слушать более идиота. Вы неисправимы, Серебрянский. Вы не были в Персии и не знаете, что там происходило, но в то же время вы пытаетесь спорить со мной, первым Наместником Персидским, о том, что там происходило и какими мотивами руководствуются люди, которые это творят. Вы и здесь так же себя ведете. Вы приходите к людям и говорите, что знаете, что для них лучше. Хотя на деле вы ни черта не знаете, что люди хотят и как люди живут. Вы — это ваша безумная теория, Серебрянский. Вы пытаетесь подстроить все мироздание Божие под ваше безумие, под ваши дикие теоретические выкладки. Отними их — и от вас ничего не остается, и вы сами это знаете. И знаете что, Серебрянский? Террористов положено хоронить в безымянных могилах. Но если бы мне довелось писать вам эпитафию, я бы написал следующее: «Имя его забыто, подвиг его бессмыслен, дело его опорочено». Прощайте, Серебрянский. Вы не интересны ни мне, ни кому-либо другому…
Я поднялся и пошел к двери. Сегодня день присяги. Придворные присягали Его Императорскому Величеству Павлу Второму при регенте, Ее Высочестве Ксении Александровне Романовой…
— Как там, в прокламациях эсеров? Мелкими группами, под прицельным огнем — вперед, к светлому будущему. Так вот — и не мечтайте! Нас много — вас мало. Я есть, а вас скоро больше не будет. Сегодня присяга. И дальше все будет по-прежнему. Ничего не изменится, Серебрянский, запомните это. По-вашему никогда не бывать. Ваша жертва напрасна. Ничего не изменится. Ничего…

А на следующий день я узнал новость, от которой похолодело в душе. Так получилось, что я не нашел коменданта и не отдал распоряжения: все были на присяге, старшие офицеры — все, за исключением дежурных. И я спешил, рассчитывая продолжить, поэтому не распорядился должным образом. А ночью задержанный Серебрянский разбил стул, отломал от него острый кусок и вскрыл себе артерию на шее. Умер как самурай, хоть и был последней гнидой.
След был оборван.